Варан

Хэчан долго вглядывался в бездушные глаза висящего на гвоздике портрета, обрамленного деревянной рамой и скрытого под тонким слоем стекла. Ничего у этой женщины и не было, не считая мертвых, илистого цвета глаз. Хэчану было более других известно, каким праведным огнем мог гореть один лишь ее взгляд, даже если все остальное ее лицо, даже брови, были скрыты под кроваво-красными тканями. Эта женщина была способна весь мир свести с ума. Хэчан долго представлял картину ее жизни. Как она сидела на этой кухне? С какой же стороны? Если у мужчины было несколько жен, они сидели по левую руку от его великолепия в том порядке, в каком их взяли замуж. Но эта женщина могла с подобным биться, как если бы тигрица билась со своей животной сущностью. Хэчан поморщился, подскочил на ноги и сорвал с гвоздя портрет. Глаза матери впились в глаза сына. Марк, затаившийся за его спиной, тихо спросил: — Может, положишь на место? Хэчан бросил в него острый взгляд, будто копьем метнул. Он развернул портрет так, чтобы глаза женщины смотрели прямо в суть марковой души — если душа или ее крохи до сих пор ютились в его жалком теле. — Ты хоть знаешь, что за женщина смотрит на тебя с этого портрета? Марк пожал плечами — криво и косо, и взгляд его сделался жалким. Откуда ему было знать? Он помнил лишь ее кроваво-алые ткани, воздушные и легкие, будто сотканные из газа, и ее радостный блеск в темных глазах, появляющийся всякий раз, когда она смотрела на Марка. Иногда ему казалось, что эта женщина любила его больше самого отца. По вискам, взорвавшись, потекла боль. Содрогнувшись, врезавшись ладонями в кожу, Марк прижался ближе к земле. Его голова пульсировала, боль острием ножа вонзилась в каждую незначительную часть черепной коробки. Это было больше похоже на короткое замыкание — боль была настолько сильна, что у Марка на мгновение перед глазами пропала даже та картина мира, что хоть немного виднелась в этой темноте. Когда же он пришел в себя, будто бы родившись заново, он услышал далекое, но тем не менее громкое дыхание, оглушительное, будто раскаты грома. И лишь мгновением позже он осознал, что это было его дыхание — сбившееся, судорожное, как у загнанного в угол животного. По всему телу, как волна, прошлась крупная судорога. — Минхен… — прозвучало откуда-то издалека — и голос явно не принадлежал Донхеку или Хэчану. Это был женский голос. Глубоко потаенный внутри Марка, спрятанный, втиснутый в клетку и похороненный под слоем сырой земли. Марк попытался отмахнуться от болезненной пульсации, будто внутри его головы нечто снова и снова взрывалось, врезаясь в плоть и кровь. Только бы не снова в эту боль. Куда угодно, лишь бы не в нее. Лишь бы снова не проходить этот ужас, который так никогда и не закончится. Марк вскинул свое побледневшее лицо, слепо уставившись в полумрак родной кухни. Где-то в темноте обитал Хэчан, но Марк не мог различить его очертаний. Вместо парня все перед глазами напоминало о кроваво-алых тканях, багряных, как потеки крови. Как если бы Марк снова оказался в своей мягкой, теплой кровати, маленький, хрупкий и зашуганный. — Она приходила ко мне, — выдохнул он в надежде, что Хэчан его услышит. — Она даже ночью никогда не снимала маски, и я видел только ее глаза, ее… ужасные… мерзкие… отвратительные глаза. Колени его болели от долгого стояния на зернах риса, мягкую кожу пробороздили неглубокие раны, сочащаяся кровь уже давно стянулась и подсохла до бордовых корочек, — подобная боль никогда не кончалась. И вторая жена отца, немая и призраком передвигающаяся по дому, единственная залечивала то, что в Марке невозможно сильно отзывалось жгучими слезами. Он никогда не слышал характерного скрипа старых половиц, когда она входила в его комнату под покровом своих кровавых одежд и звездной ночи, никогда не слышал шороха одеяла, когда она аккуратно прижималась к его теплому боку. Даже старые, ржавые пружины его кровати никогда не проседали под весом ее хрупкого тела. Она приходила незримой тенью и точно так же уходила ближе к рассвету, и за долгие годы отец ничего не узнал. Вот кто точно был попросту слеп. Марк долгое время не понимал, что что-то было не так. Но теперь, когда воспоминания раскаленным железом влились в его голову да сдавили обжигающим обручем, он впервые смахнул с детства толстый слой пыли, под которым затерялась всякая правда. Ее глаза он помнил так живо, будто видел их несколько секунд назад. У Хэчана, сидящего напротив Марка, были точно такие же. Темная, глубокая пропасть. — Что она сделала с тобой? — напряженно спросил Хэчан, прищурившись и стиснув пальцы на худом колене Марка. Он мог подумать, что от подобного жеста Марка покинет ощущение неправильности происходящего, но вместо этого он сильнее задрожал, будто при лихорадке. И где-то из глубины, из чего-то потаенного и затерянного, поднялось новое чувство — древнее, как человечество; или более того — древнее, как первая пролитая в сражениях диких зверей кровь. То была ненависть, беспощадная, бессмысленная, буйная, тяжелая, как катящиеся с гор камни. — Она меня изменила, — хотел бы сказать Марк, но вместо этого выдохнул жалкое: — Она заставила меня ненавидеть тебя. В темноте он увидел, как в узкую полоску поджались пухлые губы Хэчана. Вперившись в чужое лицо внимательным, сосредоточенным взглядом, он медленно поднялся и обернулся к лежащему на столе портрету — в те короткие мгновения, когда кривая нить молнии появлялась на чернильном небосводе, все на кухне светлело, как при пожаре, и тонкое стекло, отделяющее Хэчана от собственной матери, вспыхивало, перекатываясь, блеском. — У нее получилось? — спросил Хэчан и подошел ближе к портрету. Нет, хотел бы сказать Марк. Я всегда только и делал, что любил тебя. Но это было бы жалкой ложью. Хэчан, будто бы почувствовав его состояние, его желание уйти от ответа, тяжело вздохнул. — У нее получилось. Его лицо на мгновение исказилось болью — маска, никогда Хэчану не принадлежавшая по праву. Из всех детей Хэчан был самым забавным и светлым. Все к нему тянулись, как к солнечному свету неизменно тянулись подсолнухи, что обширными полями росли возле дома Марка. Марк никогда бы не мог подумать, что однажды ему придется увидеть это — увидеть, как Хэчан задыхается от слез и боли. Вскинув руку, Хэчан со всей силой опустил сжатый кулак на тонкое стекло. А затем еще и еще, снова и снова, пока разбившееся вдребезги стекло не вонзилось осколками в его пальцы. По коже тут же рванули темные, будто вытекшие из чернильных ручек, реки густой крови. Из тонкого горла Хэчана рвались судорожные всхлипы и короткие вскрики, под стать равномерным ударам по столу. Рано или поздно это должно было прекратиться, и Марк этого мгновения дождался — Хэчан, в последний раз опустив сжатый кулак на забрызганные кровью ошметки стекла, остановился, лишь дыхание его нисколько не менялось. Он, подавившись слезами, сохранял последние крупицы былого великолепия — великолепия, которое отныне никому, даже Марку, не было нужно. Отдышавшись, Хэчан тихо сказал: — Она всегда тебя любила. Не в том плане, как здоровая женщина любит здорового мужчину, знал Марк. Это была другая любовь, еще хуже, еще горше, чем очевидная симпатия малолетнего Марка к такому же маленькому Хэчану. — Всегда ставила тебя в пример, — признался Хэчан. В тишине был слышен звук вытекаемой из ран темной и густой крови. — Никогда, ни разу она не сказала нечто хорошее обо мне. Ходила по селению и всегда смотрела в твою сторону. Она даже заставила меня подружиться с тобой из безысходности, — Хэчан громко усмехнулся, и Марк безошибочно понял — сейчас заплачет. Если, конечно, в нем остались слезы. — Ты тоже меня ненавидел, — тихо ответил Марк. Это была простая истина. Разделение чувств на любовь и ненависть было самым ошибочным деянием человечества — ведь существовали чувства и такие, которые невозможно было определить одним простым словом. Нет, тут точно, разительно точно существовало нечто иное — нечто такое, что не каждый мог осознать, подпустить к себе. Хэчан согласно кивнул — к чему было лукавить? Ни любовь, ни ненависть, а если вернее — и любовь, и ненависть, и сотни, тысячи оттенков иных эмоций. Было довольно-таки легко играть на струнах неокрепших детских душ — и мать Хэчана была слишком искусна в подобном деле. Именно ее рукой Марк резал хрупкое тело Хэчана и именно ее мысли жгучим ядом отрезвляли его сознание, подобно кордицепсу. — И Джено, — напомнил Хэчан. — И ненавидит, и любит. Вернее, — он неуверенно взмахнул ладонью, и Марку показалось, будто его лицо оросилось чужой кровью, — вернее, ты сам понимаешь… ну… это не объяснить человеческим языком. Это можно только прочувствовать. Никому другому не понять этого. Мы иные. Мы всегда были другими. — Почему ты подставил Джено? — спросил Марк. Он думал, что в нем появится много вопросов, но вместо этого он был пустым, как полый орган. В нем ничего не осталось — ни мыслей, ни чувств, даже физические ощущения покинули его. Он не замечал того, как пот застилал глаза или как по щекам стекла одинокая слеза — жгучая и раскаленная, будто капля лавы. — Мы уже были в том возрасте, когда дети понимали цену лжи. Так почему ты так бессовестно поступил с Джено? Ты сломал его жизнь. Хэчан усмехнулся — кривая линия губ была похожа на излом молнии. — Ты тоже приложил к этому руку, — спокойно сказал он. Взаимные упреки не имели никакого эффекта. Здесь, если честно, вообще было не до упреков. — Как и он приложил руку к тому, что произошло с нами. В тот же момент где-то далеко в доме, вспыхнув, разнесся долгий, громкий вой — то ныли старые железные трубы, несущие воду. — Столько лет, — выдохнул Марк, качнув головой, — столько лет… А я ведь верил. Верил, будто с новым именем у меня появится новая личность и новая история. А на деле… какой же я жалкий… Какие же мы жалкие. Хэчан не ответил. Вместо этого он, на мгновение затихнув, подхватил со стола портрет с разнесенным на осколки стеклом и бросил в сторону коридора. Послышался звон, деревянная рама раскололась и обрушилась на пол. Справившись со сбившимся дыханием, Хэчан проговорил: — Ты для всего мира можешь остаться жалким человеком. Но для кого-то одного, пусть даже для меня, ты все еще будет целым миром. — Я всегда был для тебя целым миром, — с сожалением сказал Марк. Хэчан улыбнулся. К груди он прижимал израненную руку. Не так давно Марк вытаскивал из нее осколки, но сейчас в нем не было никакого сожаления — вместо этого он просто смотрел на то, как по бледной коже струилась густая кровь. — А ты, — начал Хэчан, — а ты никогда на меня так и не взглянул. Все, что ты делал — рисовал в своем маленьком блокноте страшных чудовищ и разрушенные дома. Ты говорил, это наше будущее. Дети, идущие по дороге жизни под ослепительным гало Бога, никогда не бывают счастливы. — Мы не дети, — ответил Марк. — Мы чудовища. Глаза Хэчана тут же сузились, а взгляд вонзился в неподвижное, застывшее напротив тело — будто прицелился лазером. — Точно-точно, — протянул он, приблизившись. — Ты ведь говорил, что ненавидишь себя, верно? Наверное, сейчас это чувство лишь сильнее разгорается в твоей груди, — голос его был тихим, но потому не менее зловещим. — Но открою тебе одну тайну, которая может показаться тебе абсурдной: пока ты себя ненавидишь, ты только себя любишь. Было в нем нечто сумасшедшее, не от мира сего, — что-то такое, что Марка одновременно и притягивало, и тут же отталкивало. И чем ближе он подступал к обманчиво спокойной натуре Хэчана, тем дальше его отбрасывало от пропасти. В мир, придуманный Хэчаном, невозможно было просто упасть, нырнуть в его глубокие воды, в то время как они втроем существовали в мире, вспыхнувшем в голове маленького Марка. Нет, в мир Хэчана нужно было стучаться изо всех сил — и не факт, что Хэчан тебя бы впустил. Поднявшись, он развернулся и схватился за бесцветное кухонное полотенце, обернув им руку. — Когда ты думаешь, что ты несчастнее всех, — продолжил он, будто читая лекцию студентам, — ты думаешь только о себе. Когда строишь из себя жертву, когда нарываешься, когда ломаешь руки-ноги, лишь бы пожалели, — ты видишь только себя и только твои страдания имеют ценность. Наверное, эта мысль посещала каждого человека, — кажется, будто только на твой путь скинули одни сплошные проблемы. Будто никто и никогда прежде не проходил через подобные тернии, долгие скитания. Глупая вера в собственную уникальность. На полотенце остались темные разводы. Хэчан врезался ладонями в края тумбы и устало вздохнул. — Нужно идти, — прошептал он. И тут же вскинулся, подхватил полотенце и пулей выскочил в коридор, Марк услышал, как разбитое стекло снова затрещало. Сам он поднялся на ноги лишь несколько позже, собственное тело ощущалось тяжелым, будто набитым железом. Не часто он чувствовал подобное — только когда сильно уставал. Голова не соображала, но все еще исправно работала — казалось, вкинь новую информацию, и все внутри взорвется болью. Идти он еще мог, просто никогда не знал куда. Потому и остановился в дверном проеме и оглядел черный коридор. Надо же, здесь было темнее, чем зимней ночью. Марк услышал, как в конце коридора отворилась дверь, ведущая в подземную комнату — его семья хранила там забродившие вина и старую неработающую технику. Пол там был отлит из бетона, и сидеть на нем было холодно, поэтому ближе к десяти годам Марк перенес в комнату большую подушку, доисторический дутый телевизор и сд-проигрыватель. По меркам здешних обывателей семья Марка жила более чем хорошо. Не покажи человеку лучшую жизнь — он так никогда не узнает, что живет плохо. Все познается в сравнении. Именно поэтому забор у главы поселения был сделан из листов железа — никто не должен был увидеть, какая плодородная земля взрыхлялась на его участке, пока у других из сухих семян росли тонкие, как лист, морковки, и сухие, сморщенные свеклы. Марк вспомнил, как он мог часами сидеть в сырой, холодной комнате, пока в лед не замерзали пальцы. Осенью в комнате было особенно морозно, а зимой на двери висел замок, и лишь с первым стуком лопат в огороде замок чудесным образом исчезал, и Марк спускался в свой отдельный мир. Теперь же на месте двери зияла дыра. Черная, без единого, даже самого крохотного лучика света. Все было черно, как до зарождения Вселенной, как, вероятно, будет и после. Марк сделал шаг, шага не желая делать. В нем не было страха и не было никаких других чувств, кроме одного-единственного, поднимающегося из глубины его тела и обжигающего стенки желудка — то было отчаяние. Марк понимал, что медленно, но неизменно приближался к неизбежному. Дальше только в пропасть. Хотя даже в нее будет не так больно. Остановившись у лестницы, ведущей в никуда, он ненадолго задержал дыхание — и, наконец, спустился вниз. А когда он, задержавшись, отодвинул в сторону чернильную шаль, то поморщился от света, и на мгновение ему показалось, что он увидел всполохи огня и столп искр, — Марку почудилось, что он спустился в ад, которым его пугали всю жизнь. Но, привыкнув, Марк огляделся — и от шока задержал дыхание. Сначала он обернулся — проверить, действительно лестница, уходящая вверх, вела в коридор его дома — и оказалось, что это было действительно так. Но затем Марк посмотрел в сторону света — и опять не поверил собственным глазам. Прямо перед ним, будто на ладони разместившись, расположились ряды кроваво-алых сидений и перегородка, обшитая бархатом, отделяющая зал от оркестровой ямы. Марк безошибочно понял — он находился в театре. Все вокруг него утопало в роскоши и утонченности классического искусства. Бархат, лепнина, хрусталь подвесной люстры, огромной, занимающей как минимум половину потолка, расписанного фресками. Казалось, прямо сейчас, вспорхнув легкими пачками, на сцену выскочат тонкие балерины, а из дна оркестровой ямы польется музыка. Но ничего подобного не происходило. Марк настолько привык к опустевшему миру, что о людях он вспоминал в последнюю очередь. Впереди он увидел рыжую макушку Хэчана. А рядом с ним — чернильные волосы Джено. Марк ничего не почувствовал, и почему-то это осознание далось ему особенно болезненно. Он будто застыл в формалине. Вздохнув, он спустился ниже, пока не достиг ряда кресел, в которых молча сидели Хэчан и Джено. Их головы были приподняты, лица открыты, а взгляды устремлены в сторону сцены, но Марку показалось, будто они были точно такими же пустыми, как и он сам. Ничего не говоря, он сел по правую сторону от Джено. Сидели втроем. Думали о чем-то своем. Разобщенность между ними была больше, чем космические расстояния — так и не скажешь, что в детстве они были друзьями. Марк еще думал, что кто-то из них троих начнет разговор, но никто и ничего не сказал — тишина стояла плотная, будто туман, застилающий глаза. Так проходило время. Секунда ли, минута ли, день, а, быть может, Джено выкрал год из жизни Марка или же десятилетие, он мог забрать все имеющееся у него время, — в детстве Марк каждого из них троих наделил способностью. Джено отбирал время. Хэчан управлял монстрами. Куда бы он ни пошел, они бежали за ним, взрыхляя землю. Марк никогда бы не смог умереть. По крайней мере, именно так в детстве он говорил: «я никогда не умру». Перед лицом смерти все одинаковы, но Марк, как и любой другой человек, верил в свою инаковость. Он был готов смириться даже с тем, что Джено или Хэчан рано или поздно опустятся в землю, — но не мог поверить, что сам он однажды перестанет быть. Но было две смерти. А, быть может, и больше, но пока что Марк знал лишь две: смерть физическая, подводящая конец для всех остальных, и смерть внутренняя, которую ты сам до последнего можешь не замечать. Вот сейчас, был уверен Марк, вот сейчас он был больше мертвый, чем живой; раздайся внутри него звук — и он непременно отразится эхом. Придвинувшись вперед, Марк посмотрел в сторону Хэчана — и неожиданно для самого себя выловил его внимательный взгляд. Неглубоко под кожей пробежался страх. Давно Марк его не чувствовал, но сейчас он был рад узнать, что все еще не растерял крохи ощущений. Он помнил — в этом театре, на этих же сидениях Хэчан пережил теракт. А затем его личность сломалась, как первая тонкая корочка льда под тяжестью подошвы. И с тех пор он ходил под чужим именем. Но зачем он показывал это прямо сейчас, Марк не особо понимал. К тому времени Джено покинул селение, а сам Марк гнил в углу собственной комнаты. Все между ними троими перестало быть, даже те хрупкие дружеские связи, что тонкой нитью повисли на их запястьях. Видимо, взгляд Марка был красноречивее слов, потому-то Хэчан, качнув головой в сторону выхода, тихо сказал: — Вот она. Марк тут же развернул голову — и увидел, что к их ряду подходила незнакомая женщина. Вернее, он узнал ее — видел лицо на фотографиях в шкатулке Донхека. Из-под широкого края ее блузы до сих пор выглядывали спутанные провода. Она пришла призраком, и сквозь ее полупрозрачное тело виднелась противоположная часть зала. Подойдя ближе, она села рядом с Марком. От нее не исходили звуки, запахи, она не состояла из плоти и крови, она, казалось, могла рассеяться после легкого дуновения ветра. Марк неуверенно вскинул руку и приблизил к чужому лицу. Конечно же, ладонь прошла насквозь и тут же страшно замерзла — подушечки пальцев покраснели, как при жгучем морозе. Одернув руку, Марк развернулся. — Твоя мама? — спросил он. Донхек рассказывал, что она взорвалась, но, судя по всему, это было ложью. Хэчан скривился. Уголок его верхней губы приподнялся, обнажив зубы. — Много же она дел наворотила, — раздался голос Джено — впервые Марк слышал его наяву. Еще некоторое время они помолчали. Свет не стихал, ничего не начиналось, хотя Марк этого ждал. Все оставалось на своих местах. И тогда Марк, черт знает откуда набравшись смелости, едва различимо спросил: — Но почему мы тут? Хэчан поерзал в кресле в поисках удобной позы и, устроившись, ответил, так и не сводя взгляда с пустой сцены: — Ты хочешь знать, что ждет нас в конце пути? — Что-то вроде того. — Ну, смерть. От холодного, как от первой упавшей земли на крышку гроба, голоса Хэчана Марка бросило в дрожь. Но когда он уже порывался ответить, спросить, не шутка ли это все, не ошибся ли Хэчан, неожиданно раздался спокойный голос Джено: — Мы пришли для того, чтобы положить произошедшему конец. Хэчан подхватил его мысли: — Попросить друг у друга прощения? Джено молча посмотрел на него в ответ. Марк отчего-то подумал, что Джено прямо сейчас, как в детстве, толкнет Донхека в плечо и громкоголосо рассмеется, но этого не случилось — вместо этого Джено тяжело выдохнул и едва заметно вцепился в мякоть бархатных подлокотников. — Ты бы простил такое? — тихо спросил он. Хэчан поджал губы. — Значит, ты все же действительно убьешь нас? — Я дал вам возможность начать новую жизнь. Вы мне и того ни разу не дали. Теперь я имею какое-никакое право отобрать эти жизни. И когда он затих, вместе с его голосом рассеялся свет. Сцена погрузилась во тьму, сами по себе колыхнулись занавески — и затем раздался заунывный вой старых, ржавых механизмов. Марк развернулся — проверить, сидела ли мать Хэчана до сих пор рядом с ним, но она оказалась в совершенно другой стороне. Откинувшись на спинку сидений, Джено шепнул во тьму: — Насладитесь представлением.