Варан

Когда Хэчан родился, все в мире как будто бы предупредило о надвигающейся катастрофе — мать его кричала громче раскатов приближающейся грозы. Звали ее Каыль — имя ей дали осенью, когда с деревьев слетели первые пожелтевшие листья. Простыни под ней были кровавыми, матрас пропитался потом, от напряжения в глазах полопались капилляры, а мать продолжала кричать и стонать, пока не лишилась сил. Упав обратно на смятые подушки, она всмотрелась в лик Богоматери — икона висела на противоположной стене. Мать усмехнулась сквозь боль — и тут же потеряла сознание.  Ребенка ей не приносили. Ни день, ни два, лишь на третьи сутки внесли хрупкое тело и заставили накормить через обвисшую, больше напоминающую тряпки грудь. Имя тоже долго не придумывала, — пока не вмешался в муж. — Хэчаном назовем. Хорошее имя. — Назови плаксой. И то получше будет.  Муж строго взглянул на нее поверх своих очков, держа Хэчана у груди. Матери он был не нужен. Восстановилась она удивительно быстро, будто не ребенка родила, а икру метнула в воду. Швы зажили до белесого, плотного шрама, живот уменьшился, грудь налилась молоком и теперь не помещалась в прежние бюстгальтеры. Но былая красота исчезла, будто кто-то смахнул перед лицом пелену. Гадюка, с остервенением стянувшая с мерцающего тела блеклую шкурку.   Была у нее подруга, родившая чуть меньше года назад, и имя малышу дали красивое, мягкое, будто шипение морской пены — Минхен. Мальчик вырос, взгляд его полных, темных глаз внимательно следил за каждым передвижением матери, — казалось, внутри хрупкого детского тела сидел взаперти взрослый, еще не понимающий, что ему следовало делать. Теперь он улыбался, завидев такое же улыбчивое лицо матери. Чудо, а не малыш. Хэчан только и делал, что плакал и пачкал пеленки.  — Хорошим мальчиком станет Минхен, — ворковали женщины, стоя прямо над малышом. — Умным, добрым. Вырос он, конечно же, совсем не таким. К трехлетнему возрасту все поняли — мальчик ненавидел общение с людьми. Он никогда не просился на ручки, никогда с радостными криками не играл с соседскими детьми и никто из взрослых не мог его разговорить. Родители неловко улыбались и списывали его поведение на детское смущение. Одной лишь Каыль он показался прелестным ребенком — не то что ее собственный, к трехлетнему возрасту ставший красивым и громкоголосым малышом.  К тому времени муж ее подруги очевидно положил на нее глаз. Вечером, приходя на ужин вместе с собственной семьей, Каыль ловила на себе ощутимый мужской взгляд — тот самый, которым одна половина человечества бессовестным образом держала в страхе оставшуюся часть. Будто Каыль добропорядочна и хоть сколько-нибудь любима Богом, она бы тут же во всем призналась подруге, — но вместо этого она ухватилась за протянутую ей соломинку.  Встреч стало больше. Хэчан полюбился Минхеном — очевиднее Каыль ничего бы в жизни не смогла найти. И отчего-то именно это осознание далось ей особенно трудно. Ее ребенок, с тяжким трудом вынашиваемый ее прохудившимся чревом, никого не оставил равнодушным, и лишь у Каыль, у его матери, не было к нему никаких теплых чувств. Иногда ночью, разбуженная очередным кошмаром, она тихой поступью входила в его комнату и, держа подушку у груди, силилась опустить ее на детскую голову.  Муж ее подруги был человеком строгим и сильно набожным, — и явно психически нездоровым, но отчего-то, находясь рядом с ним, Каыль чувствовала, что наделялась некоторой властью. Могло показаться, что в их поселении у женщин не было никаких прав, но это было не так — по крайней мере мужчины, действительно влюбленные мужчины, почитали своих жен даже больше, чем Бога. Отец Хэчана был из таких мужчин. А Каыль была из тех женщин, что терпеть не могли мужскую любовь.  Каыль себе давала лет десять, не больше, — именно столько, как ей казалось, мужчина мог терпеть женщину подле себя. Это был максимум. Каыль начала действовать. Ей нужно было остаться рядом с ним, рядом с тем, кто понимал ее лучше других, и чей сын день ото дня становился счастливее подле ее сына. Собственный муж давно опротивел — возлечь рядом с ним было похоже на пытку; подобного омерзения Каыль не чувствовала даже во время брачной ночи. Было дело — остановилась купить овощей, и тут ей навстречу из магазина вышла давняя знакомая, местная провидица (но Каыль видела на дне чужих глаз блеск катаракты). Женщина немолодая, год от года расплывающаяся шире, под свободной туникой был отчетливо виден вздувшийся живот — вынашивала очередного ребенка. Ее первый сын, поговаривали, делал из буйно растущего у парка мака какие-то вещества, а второй сын, Джено, уже подружился с Минхеном и Хэчаном. Она-то и подкинула Каыль одну идею — страшную, ужасающую, как первый совершенный человеком грех. — Мой-то мальчик скоро попадет в немилость главе поселения, — причитала она. — Заставят его гнить в доме, шагу сделать не разрешат. — А разве за такое не заставляют покинуть общину? — спросила Каыль. Она плохо знала правила общины — ее выкрали несколько лет назад, насильно отдали замуж и заставили жить по чужому своду. Не община это была, а какая-то секта, даже название у нее было странное — «Варан». Каыль громко рассмеялась, когда узнала, что под досками церкви прятали оружие: оправдывая свое название, секта питалась падалью. — У нас все, от мелкой кражи до убийства, судится одинаково — домашним арестом. Единожды войдя в общину, ты никогда из нее не выйдешь. Не факт, что и после смерти отобьешься. Каыль только хмыкнула — и тем же вечером навестила семью своей подруги. Несмотря на тесную дружбу с Джено и Хэчаном, Минхен часто оставался наедине с собой, забиваясь в угол комнаты и рисуя что-то в своем изношенном блокноте. Каыль верно отыскала момент для того, чтобы подойти к ребенку. Усевшись напротив него, она мягко улыбнулась — со стороны могло показаться, что она просто пыталась разговорить сына подруги. Минхен неохотно с ней разговаривал.  Каыль кивнула головой в сторону блокнота: — Рисуешь?  Минхен ответил коротким «мгм». — А почему не играешь с другими? Минхен поджал губы. — Мы поссорились. Это было в порядке вещей — кто в детстве не ссорился? Каыль знала, каким скверным характером она наделила Хэчана. Мальчишка был шумным и веселым, но до крайности нетактичным. Было заметно, что его никто особо не воспитывал.  — Почему? — Хэчан не хотел делиться. — Чем? — Мной.  — Тебе это не нравится? — Я ничей, — согласился Минхен. — Я только свой.  — Тебе не нравится, когда у тебя отбирают свободу? Минхен показался несколько смущенным. — Я хочу побыть один.  Но Каыль не спешила потакать желанию ребенка. Она сама была ребенком. Как у нее это получилось — она и сама не поняла, но Минхен ее послушался. Было что-то в его детских мыслях такое, что уже выходило из строя; Каыль страшно захотелось остаться рядом с Минхеном до того возраста, пока он с ужасом не найдет внутри себя иную вселенную, нисколько не считающуюся с правилами существующей. Вытягивая нить за нитью, она вплела в детскую голову ужасные мысли: «тебе следует это сделать», «если это продолжится, мой сын никогда не сделает тебя ни свободным, ни просто счастливым». Одним оглушительным выстрелом сразу двух зайцев: избавиться от собственного, всем сердцем ненавистного ребенка и на долгие годы заточить Минхена — и, как знать, остаться рядом с ним. Когда Хэчана доставили в больницу с глубокими ранами, Каыль пришла лишь для того, чтобы увидеть его смерть. От переполняющей радости ее ощутимо трясло, и подруга ошибочно подумала, что так она переживала за собственного сына. Притянув ее к себе, подруга обняла ее за плечи и прижала голову к груди — и не заметила, как Каыль едва заметно улыбнулась. Но Хэчана спасли. Каыль долго выпытывала у него, кто же совершил этот ужасный поступок, — от переполняющей ее злости скрипели крепко стиснутые зубы. Хэчан снова и снова повторял: «Это был Джено». Бедному мальчику пришлось сбежать вместе с матерью и старшим братом, — в поселении остался только отец и новорожденный мальчик, в миру носивший имя Янян. Первый неумелый план Каыль рухнул, как карточный домик.  Утешение она нашла в объятиях чужого мужа. У него же и узнала — община готовится к перевороту. Каыль решила не вдаваться в подробности до тех пор, пока чужой муж не принес ей пояс смертницы — тогда-то она поняла, во что вляпалась. «Тебе не придется этого делать», говорил он, выцеловывая ее щеки; вязкая слюна осталась на коже. «Подстрой собственную смерть — а там, как знаешь, и сбросится с тебя этот груз». Каыль лишь усмехнулась — и сделала все так, как он ее об этом попросил.  Вот чем была эта прикрытая религией община — всего лишь сборищем поехавших дураков. Обходя поселение, Каыль, сжав зубы до выступающих желваков, с отвращением вслушивалась в разносившиеся над лесом крики привезенных дев — она сама проходила через подобное. Вечером, расчесывая черные, как смоль, волосы, Каыль наблюдала за тихим существованием мужа — даже спустя много лет она не могла понять, почему он, этот мужчина, принадлежал секте, под ликом Бога почитающей Дьявола. Но спросить она так и не успела. И отчего-то знала — она никогда бы не получила ответа. Ее муж сбежал вместе с ребенком — сердце ее даже не дрогнуло, не облилось кровью. Это ведь был ее ребенок, ею рожденный в крови и боли, а ничего в ней материнского так и не проснулось. Облачившись в алые ткани и скрыв лицо, она скрыла собственную личность — и таким образом вошла в дом под ликом второй жены.  Минхен рос подле нее, день ото дня становясь краше, но ничего внутри него не горело, не искрило радостью жизнь. В один момент Каыль даже испугалась — неужели мальчику суждено умереть от собственных рук? Неужели суждено страдать? И тогда она вспомнила: когда человек начинает страдать, это все еще не особо страшно. Но когда человек теряет даже эту способность, последнюю из всех оставшихся, вот тогда-то его уже не спасти.  Она безуспешно стучалась в стальные дверцы его души — и в ответ слышала разносившееся в его полости эхо.    В одну из ночей она в очередной раз вошла в его комнату, будто царица, и решительно опустилась на его постель. Было нисколько не понятно, почему Минхен никогда ее не прогонял — вместо этого он, зажмурившись и укутавшись в одеяло с головой, делал вид, будто спал. Он всегда делал такой вид, лишь бы не разговаривать с женщиной лишний раз. Пусть сделает свое дело и уйдет как можно раньше. Но в ту ночь Каыль перемахнулась через него и попыталась найти его бледное лицо.  — Почему ты закрылся в себе, Минхен? — спросила она. Совсем недавно они отпраздновали его тринадцатый день рождения. Никогда не проявляющий интерес к Богу, в последнее время Минхен все чаще оставался в церкви до глубокой ночи.  — Я не закрылся, — попытался отмахнуться он.  — Это из-за твоего отца? Потому что в последнее время он боится, что его поймают как соучастника теракта, и поэтому весь скопившийся стресс он вымещает на тебе? Не только на Минхене — Каыль тоже почувствовала последствие его ярости, сильной и смертоносной, как атомные бомбы. Под ее кроваво-алыми одеждами расплывались темно-фиолетовые бутоны синяков. Десять лет подле этого мужчины подходили к концу. Его первая жена уже давно не снимала солнечных очков, выходя в люди, а в бане, моясь рядом с Каыль, пыталась прикрыть свою постыдную наготу — как будто у Каыль не расплывались на теле стигматы.      — Нет, — просто ответил Минхен.  Каыль следовало бы прекратить пытать пасынка, но сегодня в ней не осталось жалости. Она долгие годы делала все возможное, чтобы Минхен ей открылся, но Минхен загнал себя в угол, закрылся ото всех и делал вид, будто именно так он хотел жить.  — Тогда почему? — требовательно спросила женщина.  — Уйди, — отчаянно попросил он.  Но Каыль не хотела сдаваться. Почувствовав хлынувшую по венам ярость, она вцепилась острыми отросшими ногтями в плечи Минхена, скрытые под тканью одеяла, и развернула его лицом к себе. От испуга парень сильнее вжался в матрас, а его глаза расширились. Впервые Каыль поступала с ним подобным образом.  — Объясни мне, почему ты такой? — шепнула она.  У Минхена пропало дыхание. — Уйди, — повторил он, не втягивая воздуха сквозь стиснутые зубы. Он тоже мог злиться — только, в отличие от Каыль, он больше напоминал испуганного волка, вот-вот завоющего от бессилия.   — Почему ты… — Уйди! — вскрикнул он и брыкнулся, заставив Каыль подскочить на кровати. Он приподнялся на локтях и теперь смотрел на Каыль тем взглядом, которым женщины смотрели на приближающихся мужчин. Впервые Каыль стало совестно.  — Я просто… просто хочу, чтобы ты был счастлив, — попыталась оправдаться она.  Минхен скривился в отвращении. — Мне кажется, ни один человек, взрослея, не становится счастливым.  Больше Каыль к нему не приходила. 

***

Под ослепительным солнцем любой религии человечество из века в век творило зло. То, что отец Ганс решится возлечь с ребенком, было исходом далеких поколений. Вседозволенность вскружила ему голову и напрочь отрезала ее у Минхена. Каыль узнала об этом намного позже — уже после того, как Минхен сбежал. Но откуда-то в ней поднималось одно неизменное понимание — он вернется. И тут же в ее голову приходили мысли о том, что рано или поздно вернется ее сын.  Некоторое время спустя умер Ганс. Старость это была или нет, никто не узнал — аутопсию решили не проводить. Похоронили так, на погосте у церкви. Не прошло и недели, как повесился Янян. Его маленькое тело нашли болтающимся в петле напротив алтаря. С приходом в общину смерти Каыль напряженно застыла, ожидая, когда же эта смерть явится по ее душу. Вот то единственное, что она точно знала из религии, которую ей бессовестным образом навязали — если смерть захочет, она найдет любые пути.  А когда пришел Хэчан, Каыль привела его в свой дом. Сын ее вырос, сделался нескладным и неуклюжим, лишь лицо его выдавало страшную усталость. Щеки его горели, от тела исходил жар — он, вероятно, был болен, ведь глаза блестели, как при лихорадке. Он не разговаривал, прошелся по скрипучим половицам молча и спокойно, — будто в детстве это не он привлекал всеобщее внимание одним своим появлением. Он сильно изменился. Каыль вдруг страшно захотелось узнать, как сильно изменился Джено.  Остановившись в гостиной, она опустилась в кресло и рукой указала Хэчану на диван, но мальчик остался стоять на месте.  — Сколько тебе уже? — спросила она. Для нее эти года пролетели так быстро, что сейчас она слабо мирилась с приближением конца. К собственному сожалению с каждым днем она все чаще и чаще останавливалась у зеркала — посмотреть, сколько за ночь на ее лице прорезалось морщин.  — Двенадцать?  — Тринадцать, — ответил ее сын.  — Как поживает отец?  В темноте она увидела, как Хэчан поджал губы в тонкую полоску.  — Хорошо. Лучше, чем раньше.  Каыль хмыкнула.  — Кто тебе помог вернуться? — Джено. Все-таки он пришел узнать о смерти брата, подумала Каыль и прикрыла от усталости глаза. И потом она вдруг поняла: нет, Джено приходил и раньше, просто не оставил следов. Отчаяние в нем было таким глубоким, что у него просто не осталось выбора. Вероятно, все эти года он посвятил тому, чтобы вызволить младшего брата из ужаса общины, а когда, придя в поселение, услышал отказ, то просто… Каыль вздохнула. — Ненавидишь меня, верно? — спросила она и посмотрела на сына в упор. — Нет, — он покачал головой. — Ненависть — чувство сильное. Ты его не заслужила. Мне тебя жалко. — Жалко? — из ее горла вырвался истеричный смешок. — Меня? Почему же? — Потому что ты жила не своей жизнью. Надо же, тринадцатилетний ребенок впервые так глубоко кольнул то, что в Каыль годами болезненно росло, набухало, как раковая опухоль. И вместо того, чтобы расплакаться прямо здесь от мыслей, которые уже долгое время не давали ей спать, Каыль выбрала привычную тактику — в ее вены, капилляры и кровяные сосуды хлынула обжигающая злость. Из бей или беги она всегда выбирала нападение.  — Откуда тебе, ребенку, взращенному вдалеке от меня, знать, какой жизнью я жила? — Я мал, но не глуп. Я знаю: матери не бросают своих детей. Ты была никудышной матерью, но я тебя все еще люблю. Прости, что сломал тебе жизнь. Это я виноват. Я не хотел причинять тебе боли, но даже при рождении принес тебе невыносимые страдания. Может, для этого люди и живут — для того, чтобы доставить друг другу боль. Но если бы у меня был выбор, я бы хотел никогда не рождаться.  Каыль рассмеялась прямо ему в лицо — и, разведя руки в стороны, произнесла: — Ну давай же. Я для чего тебя в дом впустила? Я даже не буду кричать, чтобы не разбудить родителей Минхена. Ты же и их убить собираешься, ведь так? Когда Хэчан вышел из дома, весь окровавленный, пропитавшийся запахом страха, боли и смерти, он увидел, как по селению скользнул серебристый свет заходящего диска луны. Вот-вот должно было подняться солнце, красное, как киноварь. Хэчан смахнул с рук остаток дрожи и выкинул в заросли кустов бурый нож. Он сидел и думал: если они хорошие, если в них осталось хоть что-то светлое, если Бог все еще зрит за каждым из своих детей, если Он не отринул их, — сегодняшним утром непременно взойдет солнце.  Но сколько бы он ни вглядывался в чернильное небо чуть выше желтых шапок подсолнухов, ни один даже самый крохотный золотистый лучик солнца не прорезал тяжелые, свинцовые тучи. Когда же Хэчан продолжил свой путь, всего его трясло от лихорадки. В груди у тринадцатилетнего ребенка росло непонятное чувство, острое, болезненное, как первый вдох полной грудью при рождении, — то была пустота, пришедшая на место материнской любви.   Представление закончилось. Следовало подняться на ноги и зааплодировать, присвистнуть, как это делали недалекие люди, и кинуть на сцену несколько букетов цветов. Но Марк лишь продолжил сидеть в кресле, с силой вцепившись в подлокотники. Пальцы его замерзли, да и весь он безудержно дрожал — так сильно, что по тишине зала разносился стук его бьющихся друг об друга зубов. Он попытался вспомнить, почему напрочь забыл о тех годах, в особенности о второй жене отца, но сколько бы он ни нырял в омут памяти, он не мог найти даже самые прогнившие нити воспоминаний. Казалось, кто-то взял его, хорошенько встряхнул и так, в сплошном хаосе, оставил приходить в себя.  Никто не подавал голоса. В зале было темно, холодно и тихо — ну чем не спокойствие под крышкой гроба. Казалось, и слов было недостаточно для того, чтобы объясниться. Вместо этого они молча думали об одном. Здесь не было окон, и Марк не знал, который сейчас был час. Он лишь желал одного — выбраться на улицу и вдохнуть в грудь свежий ночной воздух.  — Ты вложил в эту историю то, что хотел вложить, — раздался, наконец, голос Хэчана — холодный и твердый, как сколотая сталь. — Это представление — твое видение. Видение, где ты был лишь жертвой обстоятельств. В данном случае — жертвой моей лжи и хитрых манипуляций моей матери. Джено ему не ответил. Перегнувшись через него, Хэчан посмотрел на Марка; взгляды их на мгновение столкнулись, будто в космосе друг в друга врезались галактики.  — Ты хоть знаешь, кто именно подтолкнул отца Ганса посмотреть на тебя? По спине пробежалась искра, как в оголенном проводе. Добравшись до первых шейных позвонков, она тут же фейерверком взорвалась в голове. Откуда Марк мог об это знать? Он надеялся, что подобным образом расплачивался за грехи, только никогда не знал, за какие именно.  — Или кто повесил Яняна? Он бы сам никогда до такого не додумался, ему не было и десяти. Или чьей матерью была та ведьма, что бессовестно кинула нас в этот мир?  Джено, это был Джено, безошибочно понял Марк. Кожа его лица была белее снега. Хэчан выгнул бровь и прижался холодной спиной к мягкому бархату сидений.  — Моя мать не была плохой, — просто сказал он.  Можно было подумать, что все зло в ней обернулось, ею представилось. А на деле ее и злой нельзя было назвать. Марк с грустью подумал о том, что искать среди них злодея — все равно что искать иголку в стоге сена. Или, возможно, все равно что перебирать кофейные зерна.  — В идеале современные женщины строят карьеру и сильную личность, — спокойно продолжил Хэчан. — А она себя убила, разорвала на части, похоронила и из этой же земли достала. Ее следовало бояться, но ненавидеть?.. Прекратите искать зло там, где все уже произошло, и научитесь закрывать шкафы со скелетами на замок. И никогда, слышите?! — никогда не лезьте в прошлое.  Сказав это, он поднялся на ноги — и вместе с ним молчаливо на ноги подскочил Джено. Марк — вместе с ними, но мгновением спустя. Что-то назревало, понял он. В руке Джено блеснул черный металл пистолета. Дуло уставилось прямо в висок застывшего Хэчана.  Марк и сам не заметил, как он судорожно выдохнул и одним резким движением выбил оружие из напряженной ладони Джено — над головой раздался оглушительный выстрел, и где-то совсем рядом взвизгнул Хэчан.  А затем холодное дуло пистолета прижалось ко лбу Марка.  Все произошло так быстро, что он сам не мог в это поверить. Джено смотрел прямо на него, но как будто сквозь. Взгляд его ничего не выражал. Казалось, ему было необходимо рассказать историю так, как он сам о ней знал, не более того. И он понятия не имел, что следовало делать дальше. Убить их всех? Это было бы разумно. Но Марк не мог с этим мириться — даже последний из людей имел право на жизнь. — Кому ты веришь? — спросил Джено.  — Извини? — Ты прав, нужно перестроить вопрос. Во что ты веришь? Вера спасает. Вера животворит. Марк медленно поднял руки. Его кадык судорожно дернулся, расцарапав горло.  — Зачастую вера идет вразрез со знаниями, — ответил Марк. — К примеру, я верю, что все у нас будет хорошо. Но в то же время я знаю, что кто-то из нас не выберется отсюда живым. Джено выглядел страшно уставшим. Под глазами набухли синяки, в его взгляде погас последний огонек хрупкой надежды. Из-за его плеча Марк увидел испуганное лицо Хэчана — впервые он выглядел таким уязвимым.  — Мы должны умереть, — сказал Джено. — Это наш исток. Так всем будет лучше.  — Нет, Джено, — покачал головой Марк. — Ты дал нам возможность начать новую жизнь. Тебе следовало отпустить нас. Воспоминания — вещь хрупкая, ты и сам это понял. Нужно было сбежать как можно дальше от боли. Зачем ты сделал это с нами? Ты думал, мы разделим твои страдания? Но этого не случилось, Джено. Мои страдания для меня важнее твоих. А Хэчану его страдания важнее наших. Все, что ты сделал, было напрасно. — Опусти пистолет, Джено, — шепнул Хэчан. Могло пройти хоть сколько лет, но потерять Марка он боялся одинаково сильно — ведь только Марк умел его любить. — Ты не наделен способностью подарить кому-нибудь жизнь; так и не смей ее отбирать. Джено покачал головой. — Я слепну. Я могу. Марк увидел, как Хэчан оглядел его силуэт, лишь бы найти способ отвести дуло пистолета в сторону.  — Джено, — попытался Хэчан. — Аз есмь. Я есть. Тебе не исправить факт моего рождения. Ода о слепце — лишь литературный труд. Это не истина. Приходя к человеку и переиначивая его судьбу, ты возлагаешь на свои плечи обязанности Бога. Но кто ты такой, чтобы мнить себя Богом? Забрать мою жизнь или Минхена тебе не составит никакого труда, но исправишь ли ты прошлое, которое уже случилось?  И тогда Хэчан сделал немыслимое — он обнял Джено. Одним шагом сократил расстояние между ними, обвил руками талию и прильнул лицом к его прямой спине — и остался стоять так. Объятие, которое они никогда друг другу не дарили. Рука Джено дрогнула, а по щекам потекли жгучие слезы. Еще немного — и точно закричит от боли. Марк почувствовал, как холодное дуло пистолета перестало упираться в его голову. Он подумал: вот их конец. Впервые они смогут друг другу раскрыться.  Но когда он сделал шаг к Джено, то увидел, как парень вскинул руку и приставил пистолет к собственному подбородку. А в следующую секунду его голова разлетелась на ошметки.