После

С котом, конечно, всё было хорошо. Он ещё неловко передвигался, берёг себя от прыжков и резких движений. Вечно настороженный, дербанящий повязку, чтобы почесать своё зашитое брюхо, дёрганный кот вызывал у всех ребят приступы щемящей нежности. Теперь к Бураху прибегали не чтобы тот помог с вывихом или разбитой в драке губой, а за тем, чтобы повозиться с животным. Этого кота уже яростно делили: кому он достанется, кто возьмёт его себе, когда рана затянется, а на выбритом боку начнёт отрастать шерсть. Ноткину, если бы он мог признаться, кот нравился тоже. И сперва это было взаимно. Потом обнаружились проблемы. Первая стала ясна почти сразу же – Ноткин не смог бы нормально заботиться о нём, слишком много всего на него порой наваливалось, к тому же спорить с мелочью о том, что кот должен принадлежать именно ему... Нет, пусть забирают себе. А то ведь смешная картина получилась бы... Вторая проблема открылась позже. И беспокоила она больше. Кот уже не любил Ноткина, не ластился к нему, не мурчал. Он вообще больше никого не любил. Ходил хвостом за Бурахом, даром что в первые дни боялся его до смерти, прятался от него где только мог, а в его руках прикидывался полуживым. Чтобы его поменьше трогали эти руки. С ними ведь не забалуешь. А потом этот же самый кот путался в ногах Артемия, тревожно мяукал, когда тот запирался в операционной. Сам Артемий ругался, его раздражала кошачья шерсть, прилипчивость кота, следы когтей у порогов... Но у Артемия было мягкое, доброе сердце. И пары дней не прошло, как коту уже и под руку лезть позволялось, и спать рядом... и претендовать на внеурочную ласку когда ему только будет угодно. Вот уж чего Ноткин не ожидал, так это удушающего раздражения, от которого уже самому нельзя было никуда деться. – Опять хотим на ручки? Чего стоил один этот нежнейший, воркующий, просто… невозможный тон. Кот тёрся о Бураховы ноги, мурчал так, что из соседней комнаты было слышно. Приподнимался, акробат, на задних лапах. Паршивец. – Дай повязку посмотрю, – Бурах поднял кота на руки, и тот не мог не использовать эту возможность, чтобы потереться лбом о щёку и шею хирурга в приступе беззаветной любви. – Не грызи её больше. А то снова зашивать придётся... Кот тарахтел как ненормальный. Ноткин постепенно проникался к нему самыми недружелюбными чувствами. Бесстыжей морде не надо было спрашивать, ей хватало только подойти к и проникновенно замурчать, и тут же длинноусый мерзавец получал всё, что хотел. – Тебя тоже за ушком почесать? Ноткин не сразу понял, что обратились к нему. И Бурах смотрел ещё так... вызывая дрожь в груди. Такое у него было выражение лица, вызывавшее очень много противоречивых чувств. – Обойдусь, – процедил атаман. И сам на себя злился. А вечером Бурах всё же поймал его в одеяло, хотя Ноткин и вырывался... ну, скорее делал вид, что вырывался и что он очень занятой, надо делать какие-то дела. Кот был отрезан от них закрытой дверью и не мог снова прилипнуть к Артемию. А Артемий что-то шептал на степном, руки его перебирали волосы Ноткина, кончики пальцев массировали виски, затылок... касались кожи за ушами и шеи. И по спине бежали мурашки, и хотелось спину выгнуть, как тот самый кот, и подставить рукам и шею, и голову, и тёплый бок... пусть даже и скрытый одеялом. Но Ноткин только сжимал зубы, цеплялся за образ гордого и крутого. Он же уже был важным взрослым. Серьёзным. И его не должно было злить, что он не может вот так подойти как этот кот… Но… почему, в самом деле, не может? Расслабился, еле слышно довольно вздохнул и закрыл глаза.