После

В связи с переобустройством дома открывались неожиданные вещи. Находились старые коробки и сундуки с тем, о чём давно позабыли. Разумеется, старые вещи едва ли могли представлять какую-то ценность и действительно приносить пользу, большая часть годилась разве что на тряпки. Однако и тут влезла Мишка и утащила к себе что-то. Ну, раз ей хотелось – пускай хоть бы и всё забрала. Но были и другие находки. Книги, сохраненные редкие издания, даже печатная машинка. Тяжёлая, огромная. И ещё в рабочем состоянии. Артемий проверил ленту, попробовал печатать. Механизм работал. И эту диковинку снова утащили из-под носа, этому и удивляться не стоило. В доме всё было перевёрнуто вверх дном. Опустели потаённые углы, в коридорах лежали раскрытые коробки, и приходилось наступать аккуратно, вдруг под ногой, рядом с выпотрошенной шкатулкой, лежала какая-нибудь мелочь. И даже если старая – жалко было ломать. Зато возня наверху затихла. Артемий приметил старый чемодан. Из кожи, добротный такой. Осматривал, пытаясь припомнить, где его видел и видел ли. И не мог вспомнить. Он вытер слой пыли, потом решился открыть и очень удивился содержимому: чемодан полнился личными вещами, это было видно сразу, но только они никогда не принадлежали Исидору Бураху. В чемодане лежали сложенные рубашки, брюки с вкроенными вставками тонкой шерстяной ткани... Артемий осматривал всё это с каким-то подозрением. И ему было неловко, потому что, хоть чемодан и хранился в его доме, он рылся в чужих вещах. И в то же время ему хотелось понять, кому принадлежала одежда, складная бритва с причудливым узором на ручке, очки, убранные в узорчатый чехол... нашёлся и дневник. Вернее, создавалось полное ощущение, что толстая тетрадь была дневником. Только прочесть его Артемий не решился. Ещё и отвлёкся на упакованную в старую газетную бумагу, жёлтую, с бледными строками колонок и оглавлений, узкую бутыль. А за стеклом прятался засушенный стебель бурой твири. Руки похолодели. Но всё же открыли бутылку, и из тонкого горлышка поплыл по воздуху пряный, дурманящий запах. Артемий закрыл глаза и глубоко вдохнул. Надо же... вот в каком виде она осталась. Как образец. Как сохранённое доказательство того, что когда-то на этой земле росла удивительная трава. Артемий быстро взял себя в руки и закрыл бутылку. Её вообще не нужно было открывать, не нужно было напоминать себе о том, чего этот мир по его воле лишился. – Папа! Пап! Недолго тишина стояла в этом доме... Но Бурах был этому даже рад. Он поднялся наверх, с большим трудом пытаясь не принюхиваться, чтобы не уловить подзабытый им запах травы. – Папа, что это? – требовательно вопрошала Мишка у порога. Впору было забеспокоиться. Но Артемий заглянул в комнату, увидел ещё опустевшую коробку и... много бумаг. Очень много. Спичка и Ноткин сидели на полу и, согнувшись, вместе что-то разглядывали. – Что это? – так же заинтересованно спросил он, прошёл к свёрнутым бумагам и тоже сел на пол. Развернул первую же попавшуюся и понял, что это была карта. Широко раскрыв глаза, он уставился на обозначения Горхона, Боен, и скоплений степных стойбищ. Взял в руки другой листок, сложенный надвое, и там увидел выписанные степные символы. – Это всё в одной коробке было, – Спичка пододвинулся к учителю. – Ты это узнаёшь? – В смысле? – не понял Бурах. – Узнаю знаки или узнаю вот... это всё? И он кивнул на пол. И взглянул на Ноткина, который всматривался, кажется, в фотокарточку. Так вот что они разглядывали со Спичкой, там целая стопка таких лежала. – Дай посмотреть, – Артемий оставил листы и взял из рук ученика несколько снимков. Нецветных, и как будто немного выбеленных. Мишка немедленно заглянула ему через плечо. Спичка рассказывал: – Тут ещё про степняков написано всякое. Я видел переписанные сказания Баур-Мегес. Ну и что-то о ритуалах. Там и про таких, как ты, написано. Артемий же смотрел на фотографии и хмурился. Он понятия не имел, кем были все эти люди. Мужчины в рубашках и шляпах от солнца в степи и под небольшими разбитыми навесами. Девушка с... представить только, с кружевным зонтиком от солнца. Человек с неудобным большим фотоаппаратом. А вот ещё один на фоне Боен. Спичка поделился догадкой шёпотом. – Это исследователи, да? Мне кажется, они приехали изучать степные поверья. И это было похоже на правду. Артемий взял в руки ещё один снимок, и его пальцы дрогнули. Среди приезжих стоял отец. Не позировал, просто говорил с одним из мужчин. И исследователь был в очках. Вдруг подумалось, что тот чемодан принадлежал когда-то этому человеку. И что с ним случилось, просто забыл свои вещи? Или?.. Впрочем, едва ли когда-нибудь Артемий узнал бы ответ. Ноткин подал голос. – Это ты на фотографии? Это ведь ты. Бурах поднял голову и посмотрел уже на другой снимок. Это-то Ноткин и разглядывал так внимательно. На фотокарточке исследователи сидели на земле, делали пометки. Артемию даже показалось, что он знает это запечатлённое место. И очертания камней вдалеке были ему знакомы. Как было знакомо и лицо мальчишки, ребёнка, который с любопытством вглядывался в записи этнологов. Артемий с трудом узнал в мальчике себя. – Так и знал, что это ты, – кивнул Ноткин. Ему будто и не требовалось подтверждение. – Сколько тебе здесь примерно? Мишка и Спичка облепили с двух сторон. Даже лишний раз шевелиться было неудобно. Мишка было потянулась за фотографией, но Ноткин подался вперёд и выхватил её из пальцев Артемия. – Эй! – возмутилась она. – Ты не помнёшь? Ту, другую, помяла. – Я случайно. Хочу посмотреть! – Смотри у меня в руках. Теперь и дочка, и ученик липли уже к Ноткину. Спичка то и дело вскидывал голову, сравнимая мальчика на фотографии и Бураха. – Точно... а я и не признал. А правда, сколько тебе тут? Воспоминания возвращались, но неохотно. Он будто припоминал что-то, отдельные детали, имена и лица. Но всё это не желало складываться в один узор. Он поднял ещё пару сложенных листов. – Наверное, шесть было. Шесть или семь. Это ведь лето? Тогда ещё шесть. Спичка присвистнул. – Я тогда ещё не родился, наверное. Или уже родился. Мишка посмотрела на брата удивлённо. – А я? – А что ты? Тебя тогда точно на свете не было, кроха. Ноткин молчал, разглядывал фотографию. Давно это было... как же давно. Сколько лет прошло? Почти восемнадцать, вероятно. – Что ты будешь делать с фотографиями? – Ноткин смотрел ему в лицо с каким-то упрямым выражением. Будто бороться собрался. – А что я должен с ними делать? – Они же твои. Сейчас. Так что ты с ними сделаешь? – настаивал Ноткин. А Артемий только растерянно пожал плечами. Он и сам не знал, что со всем этим делать. – Отдай её мне. Он уже хотел глупого спросить, зачем нужна эта фотография Ноткину, но тот опустил глаза и посмотрел на снимок почти что растроганно. И у Артемия отнялся язык. – А я тоже хочу взять это. И это, – Спичка подтягивал к себе записи. Мишка под шумок собрала в ладони плетёные браслеты с костяными бусинками. – Берите. Это же... не совсем моё. Совсем не его. Все эти записи, зарисовки, они ему никогда не принадлежали. Другое дело... что фотография, которую хотел забрать Ноткин, наверное, была отчасти его. Ведь он был запечатлён на ней. Бурах вдруг погрустнел. – У вас же нет никаких собственных фотографий? Какой-нибудь памяти, – и он бережно взял в руки фотографию с отцом. – Откуда? – хмыкнул Спичка, собирая свою добычу. – Кто бы вообще нас стал фотографировать... – А что, у тебя ещё есть? – оживился Ноткин. – Я хочу фотографию, – почти одновременно с ним сказала Мишка. – Очень хочу. Мысли о том, что делать с чужими вещами, отошли на второй план. – Можно заказать фотоаппарат. Почему бы правда не делать иногда памятные фотографии. На него уставились все трое. Мишка смотрела блестящими, предвкушающими глазами. Спичка почти такими, но ужасно любопытными, он едва ли отказался бы от волшебства проявки этих снимков. А вот Ноткин смотрел спокойно, чуть прикрыв глаза. Смотрел так же, как смотрел на мальчика, изображённого на снимке.