После

– Что значит "любить"? – вдруг спросила Мишка. И повернула голову. Хорошо, что Ноткин так и не щёлкнул ножницами, и чёлка девочки осталась ровной. – А ну повернись. Сиди спокойно, – сказал атаман, но за её взглядом проследил. Для этого и поворачиваться особо не нужно было. Он увидел, как перед двором Бурахов бегала малышня. Мальчишки. И с опаской посмотрел на Мишку, стряхнул отстриженные волосы с её плечика прямо в траву. Хорошо, что они затеяли это не дома, а то потом собирать... – А что, почему ты спросила? Мишка только снова скосила глаза в сторону, к забору. По улице ещё бегали ребята, то ли в догонялки играли, то ли гнались за тем, кто отобрал чужую игрушку. Кого-то она там увидела. Или услышала. А Ноткин продолжил перехватывать пальцами прядки у лица и их подравнивать. За годы беспризорничества он не раз сталкивался с необходимостью помочь друзьям отстричь отросшие волосы. И дело казалось привычным. – Да так... – Тебя никто не обижает? Ножницы щёлкнули, Ноткин взлохматил тёмную чёлку, а потом пригладил. Вышло неплохо, в глаза больше лезть не будет. – Нет, не обижают... – голос Мишки стал тише. Она снова бурчала, глядя куда-то вниз. – Я просто спросила. Нет. Видимо, не просто. Ноткин присел перед ней на колено. – Ты почаще вопросы себе задавай. Почему ты чувствуешь то, что чувствуешь. Что заставляет задавать такие вопросы. Почему... – он умолк ненадолго, снова стряхивая с кофты Мишки волосы. – Что в нём такого, что заставляет тебя думать именно о любви. Что в нём можно любить. И что тебе в нём особенно нравится. И ты... папе пока ничего не говори. Она взглянула на атамана внимательными, пытливыми глазами. – Почему? – А то ты не знаешь. Волноваться очень будет, – Ноткин поднялся, щурясь. Солнце светило в глаза, пусть и закатное, не такое яркое, каким было днём. – Попробуй сама пока разобраться. Не торопись. Мишка спрыгнула с табуретки, на которой сидела, поджав ноги. Попрыгала на месте, отряхнулась. Отросшие волосы при этом забавно метались из стороны в сторону. – И да, – добавил Ноткин, – ты дочитай три страницы-то. Норму сегодня не осилила. Мишка замерла на месте. – Но их же всего три. Немножечко. Мне не хочется, давай ты. Ты обещал почитать, – и взглянула на него жалостливо... и вот где таким трюкам научилась? Вот-вот – и шмыгнула бы носом. Атаман сунул ножницы в карман и сложил на груди руки. – Ты вот так на него смотреть будешь. А со мной этот номер не сработает. А обещал я почитать другое. Ну, иди давай. Быстрее пойдёшь, быстрее и разделаешься. И Мишка тут же стала сама собой. Посмотрела на него мрачно и тяжело вздохнула. И верно, Ноткину не стоило строить печальные глаза, он не Медведь, не растает. Уже у крыльца она обернулась и сказала: – Ты всё равно не даёшь из него верёвки вить. А сам вьёшь, – звучало как обвинение. Она вошла в дом. Это ей во всём потакали. А знала бы, каким иногда Бурах бывал упёртым, не говорила бы, что в голову взбредёт. Было жарко. Ноткин оставил ножницы на табурете, туда же бросил торчащий из кармана рубашки гребень. Подошёл к изгороди и посмотрел туда, где возились мальчишки. Вон, и пара девчонок за ними увязалась. Ну, и который из них? Атаман на секунду представил, каким будет лицо Бураха, если тот узнает, к чему в Мишке проснулся интерес. Какое-нибудь глупое и милое лицо. Растерянное. И он хмыкнул, опираясь на забор. Только улыбка исчезла сама собой, как только он представил себе лицо встревоженное. Мишка должна была вступить в тот сложный подростковый период, который мог отдалить её от них. А Медведь, так сильно привязавшийся к дочери, мог очень болезненно это переживать. Ноткин не был доволен своими мыслями, но... хорошо бы, если бы Мишка вскоре забыла и о своих вопросах, и о своих чувствах. Если они были. Могли же быть. Усталым жестом он провёл рукой по лбу и волосам. Поскрёб подбородок, лениво думая, что завтра с утра нужно побриться. Детвора совсем развизжалась, но только потому, что налетела на кого-то. Издалека Ноткин узнал Немого, который, по своему обыкновению, болтал без умолку. И очень скоро атаман увидел с кем именно. Огибая возящихся детей, возвращались домой Медведь и Спичка. Умаялись. Даже в кружеве лиственной тени их лица были такими равнодушными ко всему, постными. Ноткину захотелось отвесить Немому затрещину. Вот прицепился к людям. Если бы не какой-то шкет, повиснувший на руке прилипалы, тот бы и вовсе не отвязался. – Ну как? – спросил Ноткин тут же, как только они подошли. – Да ничего вроде. Старый он уже, Георгий-то. Ему бы поспокойнее быть, – Спичка сразу пошёл в дом, на ходу снимая с плеча сумку. А Бурах остановился рядом с атаманом, смотрел, немного прикрыв глаза. – А ты как, давно пришёл? – голос у него был низкий. Тёплый и густой. Как мёд. – Нет. Я только Мишку немного подстричь успел. Надо строже с ней. Ты её слишком балуешь. – Разве? – Медведь как-то по-смешному наивно округлил глаза. И не укрылось от внимания Ноткина то, что он неосознанно касался шеи. Тоже волосы отросли. Наверное, мешались. – Разве. Тебе укоротить? – Можно. Ноткин снова взялся за ножницы и гребешок, дождался, пока Бурах снимет футболку и сядет к нему спиной. Большой, высокий. Это было удобно – наклоняться не надо. Но волосы у него были жёстче, чем у Мишки, и вились, возиться надо было дольше, срезать у шеи и за ушами. Зато как смирно сидел, ни разу не дёрнулся, не вздрогнул. – Немного ещё. Тебе на висках снять? – Пожалуйста. Солнце клонилось всё ниже, тени вытягивались, становились длиннее. Почему-то казалось атаману, что он как будто всё делает чуть медленнее, чем привык. Ноткину нравилось это занятие. Может, поэтому он намеренно не торопился и был слишком старателен. И ещё казалось, что вечер дивно спокоен и хорош. Ещё бы только о влюблённости Мишки не беспокоился – было бы совсем замечательно. Закончив, Ноткин стряхивал с плеч светлые волосы, а Бурах поймал его руку и ненадолго, едва ощутимо, прижал запястье к губам. И это волшебным образом выветрило из головы любое беспокойство. Ни слова не было сказано. Иногда Ноткину казалось, что никакие слова и не нужны, всё как-то само понималось. И действовали они, не сговариваясь. Вечер и правда был хороший. После ужина Мишка снова напомнила об обещании, для эффекта потрясая в руках повесть. Осилила всю. А историю, зачитываемую атаманом, слушала под боком Бураха и с закрытыми глазами. Говорила, что так представлять легче. И сам Медведь расслабленно полулежал, обнимая тяжёлой рукой сжавшуюся в калачик девочку. Наверное, та уже задремала. И к лучшему оно – становилось всё темнее, даже пришлось лампу включить, чтобы читать. В доме было очень тихо. Может, Спичка даже сбежал на свиданку, воспользовался тем, что все остальные устроили лежбище. Медвежье лежбище. Один Ноткин сидел на кровати, уместив ноги поверх ног Бураха. Закрыл книжку. – Ерунда какая-то. Ему было интересно, понял ли Артемий, что в последнее время дочка выбирает для чтения истории романтические и идеалистические. Принцессы эти, рыцари... чёрт, даже как-то слишком знакомо. – Это сказка, – заметил Медведь. Щурился из-за света лампы. – Сказка о любви, о доблести. Мишка безмятежно сопела. – Ни доблести я не увидел, ни любви, – книжка осталась на покрывале. Ноткин подавил зевоту. – Мы же не дочитали, – Медведь качнул ногой, видно, чтобы немного расшевелить. А сам звучал до невозможного сонно. – И чем тебе сказка не угодила? Сказка как сказка. Такая же, как и прочие. Ноткин посмотрел на спящую Мишку, потом – в окно. В стёклах соседнего дома отражались последние солнечные лучи. И они вот-вот погасли бы. – Глупая какая-то. Если побеждать, то только очевидное зло, если любить – только красивую видимость. – Относись к этому проще. В конце концов, не под твой возраст написана. Ноткин всерьёз сомневался, что дело только в этом. У них, у двоедушников, раньше были другие истории, другие сказки. И до этого, в Башне, тоже. Не о любви, конечно... о любви они не думали. Любовь пришла потом. Откуда не ждали. – Не знаю, – последний лучик в отражениях померк, Ноткин закрыл глаза, – не уверен я, что ей нужно подобное читать. Тем более если о таких серьёзных вещах. Нужно... другое что-то. Что-то настоящее. Бурах молчал. Смотрел в потолок и молчал. А потом взглянул на атамана. – Мишка что, влюбилась? Ноткин чуть не вздрогнул. Смотрел Бураху в глаза, до жути проницательные. – Может быть. А, может, и нет. Просто начала об этом задумываться. – Рановато, – вздохнул Медведь. Девочка рядом с ним завозилась, уткнулась носом в бок. – Да нет, тринадцатый год идёт. Ты не думай об этом, слышишь? Не думай пока, – Ноткин поменял положение, подвинулся ближе, прилёг рядом. – И её ни о чём не спрашивай, пусть сама придёт к нужным мыслям. – Не буду, – Бурах гладил Мишку по голове. Она и правда спала, крепко и сладко. И совсем не хотелось её будить. Захотелось так же закрыть глаза и спать. И чувствовать... Ноткин почувствовал. Руку. Тёплые пальцы перебирали его волосы. – А тебя не надо подстричь? – спросил Артемий едва слышно. Атаман сказал на выдохе что-то совсем неразборчивое, придвинулся ещё ближе и положил ладонь на мерно взымающуюся грудь. Вечер плавно переходил в ночь.