После

Он видел этот шрам и раньше. Видел же. Но когда он видит его снова, в груди начинает тянуть. Ноткину кажется, это сердце. Оно растёт, теснит лёгкие, потому-то дыхание становится частым и поверхностным, неровным. Сердце тяжелеет, растёт, вздрагивает и будто немного смещается, ворочается. Тяжело. Это очень тяжело и больно. Но так бывает – шрам не его, а болит так, что никакого спасения нет. И где его искать, это спасение? В чужих руках? Больших, тёплых и тяжёлых. Из-за них только больнее становится, из-за их нежности, из-за того, как ласково они касаются щеки. Ну и пусть, пусть больнее. Пусть сердце заполнит всю грудную клетку. Жарко невыносимо. Душно. В комнате открыто окно, Бурах снимает футболку и ложится на покрывало. Понятное дело, шевелиться в такую погоду лишний раз совсем не хочется. Тут Ноткин и видит этот шрам вновь. Он знает, что несколько лет назад это была рана, оставленная ножом. Знает, что хирург зашивал её сам, второпях, поэтому след и остался, пусть и не очень заметный. И атаман, обмахивающийся сложенным газетным листом, замирает. Он стоял у открытого окна в надежде, что в него ворвётся ветерок, но теперь он думает вовсе не о жаре. Взгляд замер на небольшой бледной полоске кожи на боку. Сердце бьётся глухо и сильно. Ноткин оставляет на подоконнике газету, подходит ближе и садится на кровать. Бурах не открывает глаз, лежит обессиленно на спине. – Спичка, – он размыкает только губы, – предложил наполнить водой бочку. Так ведь она всё равно нагреется. Даже если будет стоять в тени. Облиться холодной водой – чуть ли не единственный способ охладиться. Но люди в эту засушливую пору берегут воду. Так что про бочку – это всё шутки, конечно. Даже в Горхоне воды поубавилось, обмельчали Глотка и Жилка, тут не до бочек уже, тут главное вечера дождаться, чтобы наконец ушло палящее солнце. Майка немного липнет к телу. На висках собирается влага. Ноткину не хочется шевелиться, но сердце не унимается, побуждает склониться вниз и прижаться губами к шраму. Бурах вздрагивает, но ничего не говорит. Зато его руки говорят вместо него. Трогают плечи, гладят, спрашивают: "что случилось?" И атаман знает, что если поднимет голову и посмотрит в глаза Артемия, увидит тот же вопрос. ”Что такое?" А он и сам не знает что. Сердце вот знает наверняка. И он целует шрам, его края, пусть кожа и горячая, и ему и без того жарко, но перестать это делать атаман не может. Губам немного щекотно. – Ноткин. Это не просьба прекратить и не вопрос. Это почти выдох. Атаман забирается на кровать, поднимается немного выше – губы прижимаются к груди. Он чувствует ток крови и сильное и учащённое биение. Сердце другое сердце чувствует, растёт там, внутри, и так же сжимается. Руки на плечах и спине гладят. Горячие руки. – Мишка где? – настораживается Бурах, прислушивается. – На улице, – Ноткин поднимается ещё выше и почти ложится сверху. Если Медведь хотел спастись от жары, у него это сделать не получится. – В тени с малышнёй сидела. Бурах под ним немного успокоенно вздыхает и наконец обнимает крепче. Вот чудак. Неужели думает, что Мишка ничего не понимает? Подросла ведь уже, сама обо всём догадалась. Ноткин глубоко дышит. Чувствует, чем пахнут волосы на висках, куда он ткнулся носом. – Вы с ней венки плели? – Плели... Утром только, когда не жарко было. Ты спал ещё, засоня. Пусть утром, но горьковатый запах сохранился. А ведь утром, должно быть, тоже хорошо... когда солнце ещё не встало. Но всё же вечер... вечер... – Ты есть хочешь? – Какой там есть, Ноткин? – хмыкает Бурах. Его рука касается щеки, и если начать приглядываться, на этом месте можно различить едва заметные следы заживших царапин. – Разве что пить. – Возьмём с собой бутылку? Рука замирает. Между ними так жарко, что Ноткин почти верит, что вот-вот начнёт таять. – Куда это? – по голосу Бураха слышно, что он улыбается. И эта незримая улыбка мягко трогает сердце. – Мишку покормить – и в степь. Когда начнёт смеркаться. Возьмём бутылку с водой... или две. И пойдём гулять. Медведь молчит долго. – Дома вечером тоже хорошо. Ай!.. "Ай," – потому что Ноткин, только заслышав, к чему он ведёт, немного прикусывает ухо. И совсем не больно, а очень осторожно. – Не айкай, домосед. Так бы и торчал здесь целыми днями. Надо тебя чаще выгуливать... Ну так пойдём? – Вдвоём? – ласковая рука ерошит волосы на затылке. Ноткин довольно щурится. – Вдвоём. Острая боль улеглась, но в груди щемить не перестало. Может, и не перестанет никогда. Так и будет болеть сердце, принимая на себя чужие шрамы, тревоги и беспокойства. И звать другое сердце. В комнате жарко и душно. Открытое окно не спасает. Но Ноткин прижимается к Бураху покрепче.