После

– Но я не хочу! – Мишка топала ногами и встряхивала взлохмаченной головой. – Не хочу! Артемий тяжело вздыхал. Собирал с пола разбросанные вещи. Смотрел на девочку глазами очень уставшего человека. Он не спал почти всю ночь, кропотливо работал, принял на себя ворох чужих страхов – один паренёк сломал руку. Бедняге не повезло пойти на поводу у любопытства и пробраться на заводы к уже взрослым, работающим друзьям, ныркнул под какую-то машину, чуть сам не застрял, хорошо, что обошлось не так паршиво, как могло бы. Заводы заканчивали работу, а мальчишка очень скверно сломал руку. Но остался жив. Будет впредь урок для всех вездесущих, любопытствующих носов. А тут ещё приходилось бороться с очень упрямой Мишкой, когда как хотелось лечь спать. Просить Спичку вмешаться... было совестно, тот так же полночи вместе с Артемием собирал частицы кости, замаялся. Нервничал так точно больше. – Миша, не дуйся. Сделаешь быстро – и будешь весь день свободна. – Да я!.. – она снова топнула ножкой. – Да зачем мне?! Нет! – Ты видела, сколько ошибок допустила в тот раз? – Ну и что. Ну и что! Я не хочу этим заниматься. Я хочу... я хочу... другое делать! Может, она так говорила только из упрямства, а не потому что действительно ненавидела занятия. Хотя, конечно, её расстраивали неудачи так же, как и обязанность что-то делать. Обязанность. Когда сиротка жила в своём вагончике, никто не нависал над ней, напоминая, что она что-то там должна учить. Хотя, видит небо, никто над ней особо и не нависал. – Сделаешь другое потом, – Артемий углядел уголок книги, выглядывающий из-под кровати, присел, чтобы вытащить. – Да я вообще не хочу всем этим заниматься. Ну! – она вырвала из его рук немного пыльную находку, Артемий даже название не успел прочесть, и со злостью бросила на пол. Насупилась, сверкала тёмными глазами. Протест затянулся. А Артемий слишком устал, чтобы придумывать, как её убедить. Он правда очень устал. Хотелось упасть и не шевелиться. Просто закрыть глаза – и всё. А в самом деле, почему бы не?.. И он закрыл. Закрыл, завалился на бок и упал прямо на пол. И – какое чудо! – сразу стало так тихо. Даже мог услышать голоса внизу. Там Ноткин, что ли, уже пришёл? После минутного молчания Мишка сделала неловкий шаг вперёд, наверняка чтобы посмотреть в лицо Бураха. Он слышал, как скрипнул под небольшими ступнями пол. А потом она стремительно попятилась и выбежала из комнаты, громко топая по лестнице. Не этого ожидал Артемий. Впрочем, он вообще ничего не ожидал, просто поддался своей слабости. Не шевелился: стало интересно, что будет происходить. И он лежал прислушивался, но так и не понял, что Мишка говорила там, внизу. По лестнице затопали. Кто-то очень быстро поднялся – перепрыгивая ступени. Кто-то потяжелее Мишки. Артемий услышал шумное дыхание, а потом рядом с его головой сел человек. И только руками коснулся – Бурах понял, что это прилетел Ноткин. Примчался. Приподнял голову Артемия и теперь осматривал его лицо. А пальцы-то у атаман были холодными. Похолодели. И ими он так осторожно касался... Так осторожно, что Бураху немедленно стало не по себе от этого спонтанного розыгрыша. – Ничего – а потом упал. Упал и вот... не шевелится, – говорила Мишка. – Сейчас посмотрим, – ответил ей Спичка. – Я... я его обидела, да? Обидела? Это из-за меня? Зря он это сделал. Ой и зря. По сердцу словно лезвием полоснуло. Артемий приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на Ноткина. Но стоило ему это сделать, как его голова оказалась прижата к груди. Щёки чуть не оцарапали безделушки, всё ещё таскаемые атаманом на шее, но всё, что чувствовал Артемий – это громкое и быстрое биение сердца. – Обморок это, – сказал Ноткин. Артемий не сразу понял, что атаман ему подыгрывает. Что шло вразрез с испугом, отразившимся в глазах, которые Артемий видел лишь мельком. Ведь не одобрял атаман этот спектакль. Не одобрял же. Но подыгрывал. – Да почему ты так ре?.. – начал Спичка, присаживаясь рядом. Артемий чувствовал рядом с собой движение. – Обморок, – с нажимом повторил атаман. Стало тихо. Артемий не шевелился и не мог понять, что происходило. – А... а-а, – протянул наконец ученик. – Да, наверное, обморок. От переутомления. – Я виновата? – совсем тихо спросила Мишка. Ноткин сурово подтвердил: – Да. Ты почему не слушаешься? Бурах завозился, опёрся об пол, чтобы приподняться, возразить, но его крепко удерживали руки атамана. Только Мишка заметила движение. Заметила же? Или нет? Куда она смотрела? – Я больше не буду, правда, я больше не... Шудхэр! Да провались он на месте, если слышал у неё хоть раз подобный голос. Пробуя снова приподняться, он глухо позвал: – Мишка. Получилось совсем тихо, ведь Артемий был прижат к атаману и поэтому же двигался неловко, но руку поднял. И девочка наконец это увидела. Её быстрые шаги подсказали – она совсем рядом. И вот уже села на пол, обхватила тонкими пальцами его руку. – Папа, – позвала она почти робко. Она и раньше так звала его, но как же душераздирающе это звучало! – Всё хорошо, малыш, всё хорошо, – Артемий смог неловко подняться, потому что Ноткин ослабил хватку рук. И Медведь мог увидеть, к чему привела его дурная шутка. Во взгляде ученика он не заметил осуждения. Даже как будто... как будто в его глазах светилось понимание. И от этого стало только хуже. Мишка хмурилась и смотрела настороженно. И Бурах повторил: – Всё хорошо. И погладил её по головке. Уголок рта дёрнулся, но улыбнуться так и не получилось. Ноткин сидел рядом, смотрел в пол. И ничего больше не говорил. Но помня об испуганном биении его сердца, Бурах понимал: эта выходка ранила и его. С языка уже готово было сорваться извинение, но Спичка пришёл в движение первым, похлопал по плечу Мишки. – Всё, давай на кухню. Сядешь за стол. В комнате сама потом всё уберёшь. А мы сейчас спать ляжем. Мишка не любила сидеть за столом. Она предпочитала свою кровать, садилась, раскладывая вокруг себя листы и книжки. Или вообще лежала. И своё право учиться в том положении, какое она только сочла бы для себя удобным, всегда отвоёвывала. Только в этот раз она подчинилась беспрекословно. И книгу, что так небрежно бросила ранее, подняла. Пальцами разгладила страницы. – Ты правда ложись, – сказал Спичка негромко, когда она вышла, оглядываясь, словно проверяла, точно ли всё хорошо. А потом ушёл и сам. Наверное, как раз спать. И остались они с Ноткиным. И с совестью. – Ноткин? Ай!.. – Бурах получил подзатыльник. Неболезненный. И заслуженный. Даже как будто совесть после этого уже не так мучила сердце. – Я не хотел напугать. – А чего же ты хотел? – спросил Ноткин, подняв голову. Смотрел пронзительно, будто видел Артемия насквозь. – Не знаю. Я подумал... – Бурах беспомощно пожал плечами. – В следующий раз, когда попытаешься подумать головой, не переставай думать сердцем. Пожалуйста. – Почему ты мне подыграл? – спросил Артемий. И зачем-то – шёпотом. И схватился за рукав немного растянутой Ноткинской кофты. – Потому. Прикрываю твою... – а тот умолк, не договорив, отвёл взгляд. И Артемий продолжил за него. – Задницу. На тонких губах мелькнула улыбка. Атаман взглянул на Медведя ласковее, щуря глаза. – Задницу, – повторил он. – Ты... в следующий раз мне скажи. Просто подожди – и я сам с Мишкой буду разбираться. Хорошо? Стало немного спокойнее. – Ноткин. – ... Что? – Я никогда так больше не сделаю. – Знаю. – Прости. – Извиняйся перед Мишкой. – Обязательно. Это за неё ты мне отвесил? Правильно сделал. Так и сидели на полу. Как два идиота. А голова тяжёлая, медвежья, клонилась вниз. Не зная зачем, но глубоко чувствуя почему, Артемий положил её на колени атамана и закрыл глаза. И тут же почувствовал в волосах пальцы. Белые, вечно в мелких порезах и с коротко отстриженными ногтями. И эти пальцы очень ласково гладили голову, массировали кожу затылка, легко проводили по лбу. – Только не засыпай тут. Я не перетащу тебя на кровать. Но спихивать с себя Артемия не стал. И даже рук своих не отнял. Правда не сердился? И откуда, за что посланы Бураху эти понимание и ласка? – Я немножко. Но на самом деле он уже был готов заснуть.