После

Пробуждение начинается с очень странной мысли: тепло, но пошевелиться совершенно невозможно. Затем, после пары тяжёлых вздохов, Бурах понимает, что лежит на спине, зажатый с двух сторон. Глаза еле открывает, смотрит вверх, на тёмно-серый потолок, потом немного поворачивает голову, чтобы посмотреть в окно, а там – белая снежная пелена. Такая, что неба не видно. Поэтому в комнате так темно, а вот так тепло ему потому, что с одной стороны лежит Ноткин, тихо дышащий в плечо, а с другой Мишка пристроила голову на его широкой груди. И глаза Бураха тоже норовят закрыться. И снова он глубоко, даже тяжело вздыхает. – Затекло? – вдруг спрашивает Ноткин сонно. Значит, не спит. И сколько он уже не спит? – Немного, – плечо и рука действительно онемели. – Будем вставать? – Не будем, – бурчит Мишка. Тоже не спит. – Ты к нам когда пришла вообще? – спрашивает Бурах. Не маленькая ведь, и ночные кошмары давно уже перестали тревожить её сон, а всё иногда вваливается и ложится на краю вот как сделала это и сегодня. Она завозилась. – Утром. Раньше. Тут тепло, – и бурчит неразборчиво. – Мало ли что тепло. У тебя тоже нехолодно, – говорит Ноткин, отодвигается, чтобы Бурах смог выпростать руку. Что тот и делает, морщась, потому что она едва шевелится, и приходится второй рукой помочь с этой ватной неуклюжестью. – Тут тесно. И правда, для троих тут тесновато. Для двоих и так немного места, а тут ещё и Мишка приткнулась. И Бурах действительно чувствует себя стеснённым, сжатым. Но чувство это не неприятное само по себе. Оно тёплое и мягкое. – А всё же давайте вставать, – говорит он, но попыток пока не предпринимает. И тут же слышит сказанное в унисон: – Нет. Бурах увяз в этом мягком тепле. В постели, как в гнезде, и в объятиях. Он переворачивается на бок, тяжело переваливается. Так ведь меньше места занимать будет. Но несмотря на новое положение, на то, что должно стать немного свободнее... он всё равно стиснут. Ноткин прижимается к спине, щекотно дышит в шею, Мишка переворачивается на живот и тоже придвигается ближе, упирается ему в грудь плечом. – Надо же, – он снова вздыхает, – дела делать. Миша, давай подниматься. Тебе когда идти заниматься? Она сопит и издаёт забавный жалобный звук. Её небольшая ручка поднимается, ладонь зажимает Бураху рот. – Молчи. Не хочу сейчас. И ручку свою она опускает. Бурах смотрит в окно, а там всё такое туманно-белое и светлое. Чистое. И вместо сонливости приходит бодрость. – Давайте я... встану. Ну-ка, – он правда хочет подняться, но только его сразу удерживают четыре руки. – Не пустите? И вот он расслабляться, лежит, как лежал. Ничего не беспокоит, покой застилает душу, как снег за окном – землю. Артемий больше не пытается вылезти из этого гнезда, но руки, в него вцепившиеся, продолжают удерживать. Да ведь он и не вырывается. А дом не молчит. Внизу что-то происходит, скрипит лестница под неторопливыми шагами. Отворяется дверь. – О, – тянет Спичка, – лежбище. Вы есть когда планируете? – Нет, ну только не он... – шепчет Мишка горестно и поднимает голову. – Иди сам ешь. – Так я поел. И вам оставил. Ну, давайте, давайте. Медведь, я заказ в город отправлял, помнишь? Сейчас забирать пойду... Ну, подъём. Спичка подходит ближе и пытается стянуть с них одеяло. Борется с сопротивлением, хотя по-настоящему сопротивление оказывает только Мишка. И силы совсем не равны, поэтому девочке приходится подняться и, сердито топая, пойти к себе переодеваться. – Ноткин, Медведя пусти. Тебя там вообще-то спрашивали. – Если ерунда какая-то, пошли их к чёрту, – бормочет Ноткин. – Сам посылай. И Артемий чувствует, что его отпускают, садится на кровати и смотрит в глаза ученика почти с благодарностью. Кто-то же должен был призвать их к порядку. Спичка понимающе усмехается и уходит. – Поспи ещё, если хочешь... спросить, что они там от тебя хотели? – он оборачивается и видит, что Ноткин тоже сел. – Один? Не хочу, – и трёт руками лицо. Да, один атаман не залёживается. И это заставляет Артемия улыбнуться.