После

Власть способна вскружить голову любому. Это высказывание Ноткин долгое время презирал. Ему казалось даже, что в этих словах есть что-то, давящее на него больше, чем на наследников по крови. Хотя бы и потому, что наследники и преемники власти своих родителей с малых лет понимали, каким будет их дальнейший путь. Они в некотором роде были более подготовлены. В отличии от него. Бунтарь, предводитель отлучённых от чудес, атаман двоедушников. Так было ещё пару лет назад, ещё через несколько он станет комендантом. Смотря как скоро ему уступит Сабуров. Капелла говорила, что тому нужно время для осознания правильности этого шага. И тогда власть окажется в его руках. В руках сироты без имени. Зато настоящего товарища, избранника среди друзей, и это, считал Ноткин, дорогого стоило. И именно поэтому он верил, что власть не вскружит ему голову, он никогда не станет ею одержим, ведь думал всегда о благе стаи, а не о самом себе. Власть не могла стать его потребностью. Так оно и было, но... Но. Перед тем как замолчать на какое-то время, дом заполнялся вознёй и шумом. Так бывало и перед сном, и во время сборов. Ноткин это время любил. – Всё, так, я пошёл, ничего не забыл, в магазин зайду, – оттараторил Спичка. Внизу хлопнула дверь. "Один есть," – подумал Ноткин, всунув голову в узкую горловину и потянув водолазку. Вынырнул, расправил складки и пригладил взъерошенные волосы. Поправил ворот. Чёрная ткань прилегала к телу. Мишка говорила: "вторая кожа", и так оно и ощущалось. Приглушённые голоса: – Миш, это что? Доедай. – Можно потом? На кухне звякнула посуда. – Невкусно же будет. Ну посмотри, тут на один укус. – Это на твой один укус... а моих три выйдет. Ноткин вышел в коридор и спустился по лестнице. Неспешно. Держал руки в карманах джинс. – Ноткин, хоть ты ей... – Артемий увидел его на пороге, часто заморгал и потупил взгляд. Отвернулся. Продолжил мыть посуду. Ноткин покосился на картошину, которую Мишка гоняла по тарелке и прибегнул к действенной, пусть и сомнительной тактике: – А лет так пять назад ты бы за это душу продала. Конечно. Сидя в холодном вагончике. И на сухомятке. Ну если только эту же картошку беспризорники в углях пекли, чтобы хоть что-то горячее съесть. Мясо почти никогда не удавалось добыть, а остальное жрали прямо так, кто кусок копчёной колбасы мог слямзить, кто кусок яблока. Мишка перестала заниматься ерундой, наколола кусок на вилку и сразу съела. Вот так-то. И не надо было с ней нежничать. – Спасибо, было вкусно, – она сразу стала как шёлковая. – Давай мне тарелку. Сейчас провожу тебя и помою, – Бурах так и не повернулся. – Я сам провожу, – сказал Ноткин. Вот-вот... и дом замолчит. Мишка шустро сбежала вниз по ступеням, на ходу поправляя и застёгивая кофточку. У ограды обернулась, махнула ему рукой. "Вот и второй". И он запер дверь. Провернул замок на два оборота. И дома было так тихо... наверняка Бурах слышал, как закрывалась дверь. И на кухне теперь не было слышно ни звука. А Бурах-то так и не обернулся, стоял спиной к двери. Какая застенчивость. – Подойди сюда. Власть кружит голову... да, кружила. И Бурах развернулся, подошёл, и видно было, что взгляд у него к Ноткину сам приклеивался, хоть мужчина и старался отводить глаза. Занятная всё же была реакция. И занятный эффект одежды. Раньше Ноткин как-то совсем не понимал этого, думал, что тряпка – она и есть тряпка. Потом уже уловил эту прекрасную разницу в тканях, материале и крое. Одежда выдавала статус, положение и намерения. Вот как эта водолазка. Вещь и вещь. Только от взгляда она ничего не скрывала. Будто на нём её и не было. Уголок рта дёрнулся. – Ну и что теперь? Дома больше никого нет. – Нет. И вот что стоял и косил в сторону? Сопел. И показалось Ноткину, что чтобы он сейчас не велел, это будет исполнено. Ему хотелось, чтобы так это и было. Потому что власть кружила голову. Потому что нравилось ему, как Медведь не справлялся с собой, как нет-нет да и взглянет. А потом в сторону смотрел, потому что считал своё внимание навязчивым. Глупый Медведь. Да и что такое власть? Возможность взять под контроль и управлять. Возможность проявить заботу и защитить. Власть, что постепенно оказывалась в его руках, была ответственностью за город. И была ответственностью желанной. Он мог бы даже бороться за право занять это место, но удерживать насильно – едва ли бы стал. Он думал, что не стал бы. В конце концов, это было так же глупо, как попытаться удержать чужое сердце, если... Если оно уже не давалось в руки. Это были просто размышления. Непрошеные мысли, но из-за них внутри сделалось нехорошо, стало гулко, пусто, холодно. И немного страшно. А потом щёку тронули тёплые пальцы. Немного влажные из-за воды, но очень ласковые. И Ноткин посмотрел Бураху в глаза. В беспокойные, тревожащиеся глаза. – Ноткин, что такое? Заметил. И смотрел так, будто всего как на ладони видел. Лёгкое головокружение возвращалось. Атаман положил ладонь на широкую грудь, аккурат туда, где билось сердце, и оно стучало прямо ему в ладонь, горячее, сильное. И все дурные и глупые мысли испарялись. – Ничего. Обними меня. Настоящая власть – та, которую ему добровольно вкладывали в руки, и не нужно было удерживать её насильно. Вот её Ноткин желал. Только её. И в горячих руках совсем иначе задышалось: глубже и спокойнее. И водолазка эта причудливым образом пропускала через себя касания. И руки большие так ласково гладили... – Опять ты её надел... если я правильно тебя понял, мы её совсем скоро снимем. Правильно понял. Сложно было не понять. И толку было в этой одежде, что взгляд притягивать и открывать намерения. Прижавшись к груди ухом, Ноткин слушал горячее, быстрое биение. Чувствовал, что властен над ним. И что сердце это само отдавало ему власть над собой. Сказал: – Пойдём наверх.