После

Это случилось неожиданно для него самого. Дождь настиг их на улице. Шли они не вместе, но в один и тот же дом. Небо резко потемнело, загромыхало и упало на землю холодными каплями. Начало весны – как раз время для простуд. Они столкнулись у калитки ограды, только взглянули друг на друга и даже ничего толком сказать не успели. – Иди, иди скорее, – Бурах подтолкнул атамана вперёд, сам пошёл за ним, осторожно, чтобы не наступить в лужу подтаявшего снега. Потом потянул ручку двери и замер, удивлённый: полагал, что дома уже кто-то есть. Но дверь была заперта. Пришлось доставать ключ. Дома тоже было очень темно. Конечно, ведь в узкие окна проникало не так много света, его и за стёклами едва хватало, чтобы освещать посеревшие стены домов и голые ветви. Быстро сняли куртки. Бурах достал полотенце и сразу же протянул Ноткину, а сам подошёл к окнам, чтобы посмотреть во двор. Ни одного человека. И он всматривался, думал лишь о том, как бы ненастье не застало Спичку и Мишку где-нибудь в дороге. Но Мишка-то наверняка ещё не окончила заниматься с другими девочками, а вот ученик... – Ну что смотришь? – Ноткин потеснил его и сам выглянул в окно. – Сильнее залил... Они были мокрыми насквозь. Одежда липла к коже. И на пол стекала вода – на лужу хватило бы. Артемий посмотрел на него и... так и не смог отвести взгляд. Медные волосы, тёмные, стали ещё темнее, с них капала вода. Лицо атаман протёр, на нём не осталось капель, но было таким белым, почти фарфоровым в тусклом свете. Ноткин немного повернул голову. – Что? – и замолчал, глядя на Бураха. И молчал долго. Смотрел. Они стояли так близко друг к другу, Артемий чувствовал тепло другого тела, замечал вблизи, как изменилось чужое дыхание. Ноткин тяжело сглотнул, разомкнул губы, и взгляд его казался немного нездешним. – У тебя ресницы слиплись, – прошептал Ноткин. Или у него просто сел голос. И белая рука потянулась к лицу Артемия, пальцы поймали скатывающуюся по щеке капельку. Они были холодными. – Ты замёрз? – почему-то получилось спросить таким же шёпотом. Бурах не сразу понял, что уставился на тонкие приоткрытые губы, которые дрогнули, но не проронили ни звука. Дождь стучал по кровле, бился в стекло, заливал город. Так получилось, что расстояние между ними сократилось. И Бурах чувствовал, как вело голову. Как он, никогда не жаловавшийся на слабость тела, еле стоял на ногах. И все клонился вниз, а руки, эти его самовольные проворные руки, вдруг оказались на плечах атамана. И – вот странно! – он почувствовал на своём теле холодные касания. Которые, впрочем, становились всё теплее. Это случилось неожиданно для него самого. Он не мог надышаться, голова была так звеняще-приятно пуста. И губы прикоснулись к холодным, бледным, едва розовым губам. Но почти немедленно кожу обдало жарким дыханием. Это происходило впервые. Под тяжёлыми закрытыми веками отпечаталось занятное выражение бледного лица. Никогда он ещё не видел Ноткина таким. Только каким это "таким"?.. А из головы уже выветрились все мысли. Поцелуй выходил неспешным и совсем-совсем лёгким. И тёплым. Губы быстро согрелись. Руки на теле Бураха сжали его крепче, и Ноткин оказался прижат к нему почти вплотную. И было даже... ужасно милым то, как он отвечал, повторяя за движениями Артемия, как возвращал с немного прерывающимся дыханием тепло и влажную ласку. И растроганная улыбка тронула губы. – Что? – щёку и подбородок снова опалило дыханием. Артемий открыл глаза, чтобы немедленно увидеть нахмурившегося Ноткина, но смотрящего на него блестящим, рассеянным, опьянённым взглядом. Да ещё и руками сжал крепче. – Ничего, – тепло рождалось в груди. Расходилось по телу, и скоро от холода совсем ничего не осталось. Он тронул порозовевшую щёку, снова склонился к губам, доверчиво открывающимся и мягким. И становилось всё теплее. Руки отяжелели, трогали шею и мокрые волосы. – Почему ты улыбался? Ты... смеёшься? А под губами, уже совсем горячими, согревалась и кожа бледного лица... не такого уж и бледного. В голосе услышал неуверенность и настойчивое желание узнать ответ. И прижимая Ноткина к себе, Артемий этот ответ дал. – Я люблю тебя, – и щека под его губами стала горячее. Холод обступал со всех сторон, одежда была всё такой же мокрой и тяжёлой. И только они вдвоём – два тёплых человека в этом холоде. – Ты простудишься. Надо переодеться. – Дай мне... дашь мне свою одежду? – Дам. Ноткин? Атаман тёрся лбом о Бурахову шею. – Да? – С днём рождения.