После

Сон или не сон? Наверное, всё же это был сон. Такой, о котором и не задумаешь, будто увиденное – ненастоящее, и слишком легко принимаешь всё, что происходит. И вопросов не задаёшь. Совсем. Не удивляешься ничему. И Ноткин не удивлялся, совсем не удивлялся, когда под боком что-то завозилось. Только помнил, что нужно было контролировать своё тело, двигаться осторожно, не переворачиваться резко. Он открыл глаза и упёрся взглядом в светлую макушку. Возня не затихла. И вскоре из примятой подушки вынырнуло сонное, заспанное лицо мальчика. – Ну поспи, поспи, – сказал Ноткин, погладив по мягкой пижамной кофточке, стянутой на спине. Он бы и дальше лежал, слушая сопение, но ставший маленьким Медведь открыл круглые светлые глазёнки. Грустные почему-то. – Ну? Что такое? Сон или не сон? А, может, и полусон? Ребёнок жил в каждом выросшем человеке. И мальчик, который приподнялся на руках и смотрел на Ноткина хмуро-задумчиво, определённо был Бурахом. Только маленьким. Может, частью того большого сильного Бураха. Но эта частичка была маленькой, беззащитной, нуждающейся в помощи. И от этого сердце ныло, а смех замирал в горле. Ласковый такой смех. – Проснулся? – и Ноткин погладил уже немного вьющиеся волосы, топорщащиеся на макушке. – Угу. Артемий засопел громче, сел в постели, выпутываясь из одеяла. Стараясь выпутаться. Только руки его были неуклюжими, и атаман пришёл на выручку. – Не вертись, давай вот так. Вот, – и он, сам сев на кровати, обхватил ребёнка, прижимая к себе и поднялся. Его шею доверчиво обхватили небольшие руки. – Ну, не крути головой, пойдём умоемся. Внутри каждого взрослого жил ребёнок. Должен был жить. Если он умирал... тогда человек становился тем самым "взрослым", а таких Ноткин всегда презирал. Что сейчас, что в годы отрочества. Но тогда он на самом деле боялся, что с ним случится похожее, что ребёнок, которым он когда-то был, начнёт умирать в слишком большом для него теле. Из подобных, свернувшихся клубочком серых страхов, когда-то и родился Артист. Он наполнил умывальник, поставил Артемия на табуретку, и ждал, пока мальчик, собирая в круглые ладошки воду, щедро плескал ею в лицо, фырчал и тряс головой. Ноткин понял, что улыбается. Он был рад. Очень рад тому, что этот ребёнок в Артемии жил. Что Бурах не очерствел, не стал холодным и жёстким. Даже несмотря на то, что пережил. А, может... может, именно потому, что этот стойкий ребёнок ещё в нём жил, его и хотелось оберегать? Хотелось заботиться как о самом хрупком, о самом ценном, что Ноткин только мог себе представить. Атаман так задумался, что не сразу понял, что мальчик, отплевавшийся от зубного порошка, стоял и смотрел на него. Просто стоял и смотрел. Большими голубыми глазищами. – А... сейчас. Спустить тебя? Ноткин снова поднял его на руки, но перед тем как опустить на пол, прижался щекой к влажному виску. Подумать только... он мог держать Медведя на руках. Хотя бы так, хотя бы маленького. И это было так чертовски приятно, что он не сразу опустил мальчика вниз. – Ладно. Иди, только ножи не трогай. И зачем он сказал про ножи? Бурах же говорил как-то, что ни разу в жизни не порезался. Ни разу. Вот, дескать, руки у него такие – самого себя не поранили бы. И правда, странный сон снился. Артемий скрылся за углом, а Ноткин, не почувствовав холода, умылся. Ощущение воды было неполноценным, не прогнало сонливость. А за стол мальчик уселся сам. Вскарабкался на стул, шуршал коричневой бумагой, в которой был завернут хлеб. И то и дело вскидывал на Ноткина взгляд. Такой вот... медвежий и несчастный взгляд. – Так. И чего же тебе хочется? – сразу угадал Ноткин. Знал он этот взгляд. И даже радовался тому, что Бурах всё чаще себе такие приёмчики позволял. Чувствовал, наверное, что его могут побаловать, и что это никому не будет в тягость. – Вкусного... – промямлил мальчик, глядя исподлобья. – У нас всё вкусное. Что из этого ты хочешь? На пару долгих секунд неуверенный взгляд спрятался под тенью длинных светлых ресничек. – У нас есть... мёд? – спросил Артемий робко. Хоть мёд, хоть варенье, хоть конфеты – что угодно. Если это не причинит вреда, то что угодно. Артемий брался обеими руками за ломоть хлеба, на котором Ноткин размазал золотистый, засахарившийся мёд. Густой, сладкий. И кусал, с силой сжимая небольшие челюсти. – Ну, зверь, – сказал Ноткин, не замечая своей же улыбки, и стёр с розоватой мягкой щеки медовый след, – полегче. Никуда этот кусок от тебя не убежит. И Артемий приник губами к кружке с молоком, отпил. Ноткин придержал за глиняную ручку, чтобы ненароком не пролилось, не опрокинулось. И продолжил смотреть. Голода не испытывал, был сыт тем удовольствием, с которым ребёнок откусывал каждый новый кусок. И совсем не заметил, как голова его, и весь он, склонилась к поверхности стола. Глаза слипались. Артемий снова отпил, а потом оставил корочку хлеба и посмотрел на атамана серьёзно-серьёзно, хмуря светлые бровки. – Ты спишь? – прошептал громко и протянул руку, чтобы одной ладонью, которая не была испачкана в медовой сладости, как пальцы, погладить Ноткина по голове. И тогда уже где-то внутри, за рёбрами, возликовал другой ребёнок, такой же маленький, но рыжий мальчишка. – Нет, не сплю, – невнятно ответил Ноткин. Пробормотал и открыл глаза. Он лежал под одеялом, на боку, и смотрел на светлую макушку. Бурах спал, но вот заворочался, перекатился на живот, так, что его лицо оказалось вжатым в подушку, а потом приподнял голову. Вид у него был забавный. – Поспишь ещё? – спросил Ноткин сипло, так же не контролируя улыбку, только руку выпростал и сжал крепкое плечо под рукавом разношенной футболки. Медведь открыл глаза, сощурил их, тяжело вздохнул. – Который час? – Не знаю, – честно ответил атаман, глядя в светлую радужку. Зрачки у Артемия сделались совсем маленькими из-за яркого света. – Полежим, а? И маленькому мальчику внутри него захотелось с улыбкой уткнуться носом прямо в взлохмаченные на макушке волосы. Бурах не пойми что пробормотал, придвинулся ближе и опустил голову Ноткину на грудь, и руки его большие, сильные, обняли крепко. И Ноткин прижался щекой к тёплому виску и погладил по светлой голове.