После

Как тот, кто готовился принять пост коменданта, Ноткин использовал все доступные инструменты для поддержания порядка. И оружие тоже. Даже если меч исполнительной власти висел на поясе в ножнах, он непременно должен был быть на виду, чтобы напоминать о близости наказания за проступок. Пусть это было и не холодное оружие, а огнестрельное, и редко когда применялось в деле, всё одно – инструмент силы. Бурах знал, как следовало обращаться с оружием, но в руки его не брал, не прикасался к нему. Да ему и не было положено, не дело это врача, у врача – совсем другие инструменты и для совсем других целей. – Куда руки тянешь? Тихий глухой шлепок. Артемий не прислушивался, просто дома в это время было тихо, если не находилось пациентов. Скоро на город должен был опуститься вечер, и пора было уже думать об ужине. – Почему мне нельзя подержать? – то, что Мишка дула губы, было слышно даже из другой комнаты. – Потому что оружие детям – не игрушка, – а вот голос Ноткина звучал спокойно. Он разбирал, чистил и собирал револьвер. То-то тянуло из той комнаты щелочным маслом. – Но я не ребёнок. – Да? Тебе сколько сейчас? – ... тринадцать, ты и сам знаешь. Да и что с того? Бурах понял, что вместо ведения записей просто замер и слушает негромкие голоса. По правде, стоило сделать перерыв, названия лекарств в тетради, цифры подсчитанных пачек и списки болеющих расплывались перед глазами. – Ладно, – звучал негромко голос Ноткина, – это тут ни при чём. Такие вот вещи нельзя трогать всем, кому захочется. Нельзя. – Скучные какие правила... Артемий вздохнул, закрыл тетрадь, оглядел стол. Бумажки, выписки, разобранные пачки... – С лекарствами то же самое, разве нет? – Но иногда мы их берём, – заметила Мишка. – Да, под надзором. И для личного применения, если есть нужда. А это тебе зачем? Мишка молчала. И правда, к чему ей револьвер? Зачем он им был нужен сейчас, когда окончилась война, когда не было угрозы. Когда мор остался позади. – Значит, мне нельзя его подержать? – а Мишка не сдавалась, но, вероятно, просто из упрямства. Надо было её увести вниз, вместе они начали бы заниматься едой. Артемий шёл к двери медленно, тихо, чтобы не дать знать раньше времени о своём приближении. – Нет. – И Спичке не дашь? – Не дам. Мишка снова замолкла и спросила: – А папе? – А папа твой, – хмыкнул Ноткин, – кого хочешь голыми руками застрелит. Бурах заглянул в комнату. Ноткин тут же поднял на него взгляд и тем самым выдал. Мишка обернулась резво, напрочь забывая о своём былом интересе. – Ты закончил? Теперь я могу занять стол? – Пойдём вниз, на кухне займёшь. – Я не хочу одна, – она подошла к нему и по-детски наивно взяла за руку. – Ты не будешь одна, – он тут же мягко сжал её тонкую ладонь. – Я хотел ужином заняться. А вы что хотите поесть? На самом деле он не был уверен в том, что не придётся ждать из магазина Спичку. Ученик-то задерживался, а что у них оставалось из съестного – это был большой вопрос. Взгляд притянули детали. Артемий знал, как следовало обращаться с оружием, но порой ему было нехорошо от этого знания. Ноткин поднялся с кресла и перегородил собой тумбочку, на которой лежали тряпки, металические ёршики, стояла баночка с щелочным маслом и среди всего этого – разобранный револьвер. – Я сейчас тоже спущусь и помогу, – он ведь знал, что Артемия гнетёт, что иногда приходит в его сны. Видел в глазах или угадывал, потому что ему было известно всё. Абсолютно всё. – Чайник вскипятите пока. Мишка выбежала за своими альбомами. Она ведь вырезала что-то, лепила, переписывала отрывки из понравившихся книжек. Хотела устроить себе комнату-оранжерею, вытребовала семян... – Всё хорошо? Глаза у будущего коменданта были внимательными, взгляд – пронзительным. Но и правда всё было хорошо. Артемий доверял ему и его твёрдой руке, его соратникам, к которым Ноткин присматривался внимателен и был более требовательным, чем когда-либо. И потому ответил: – Да. Всё замечательно. Всё было хорошо. И будет становиться только лучше. Руки, которые немедленно обняли его за шею, были очень осторожными – касались так, чтобы не оставить следов масла на одежде или в волосах. Жест вышел немного неуклюжим. И Бурах не разобрал, что звучало в голосе Ноткина. – Ладно. Тогда иди. Стало немного легче. Да и было на что отвлечься, когда он спустился вниз. Мишку за столом устроить, у прибежавшего ученика покупки забрать, начать готовить. Это было хорошо, когда руки были заняты такими обыденными делами. Но Медвежья голова, глупая голова, какие только мысли не думала, вспоминала то, что осталось в прошлом... И Артемий предполагал, что ночь может выдаться тяжёлой. И предчувствие не обмануло. Несмотря на тепло, которое получалось ощутить только в кругу семьи, несмотря на то, что они явно засиделись, и заснуть получилось быстро, сон был неспокойным. Ему снилась яма Боен, снились черви и перемазанные глиной невесты. Снилась тяжесть оружия в руках. Снились выстрелы. А ещё – перст менху в руке. Перст... куда он его дел? Где сейчас хранилось оружие Потрошителя? Инструмент мясника и зверя. Он проснулся. Понимал, что услышал хриплый выдох, но только не сразу понял, что сам издал этот звук. И тут же Артемий почувствовал, как Ноткин рядом перекатился на бок, положил руку прямо на взволнованно дышащую грудь. – Чш-ш-ш... – тёплое дыхание овеяло лоб. – У тебя на лбу испарина... Ты вспотел? Хочешь переодеться? Нет, не вспотел... ноги похолодели. – Прости, я разбудил тебя. – Я не спал. Думал, что... что такое произойдёт, – и Ноткин придвинулся ближе. – Сердце у тебя колотится. Тише-тише... И рука его на груди Бураха начала медленно поглаживать. Прямо там, где так болезненно и громко стучало сердце. И губы Ноткина коснулись переносицы, затем лба и виска. Артемий хотел что-то сказать, извиниться снова, но его неумолимо накрывало чувством покоя. Тревога наконец отступала, её прогоняли лёгкие, тёплые поцелуи. И глаза закрывались, когда тонкие губы касались век и едва дрожащих ресниц. – Артемий... это из-за того, что я сегодня сказал? – Что?.. Нет. Просто накатило что-то. Поцелуи возобновились. Ноткин прижался к его плечу. – Обними меня. Всё хорошо, сейчас всё хорошо. И станет ещё лучше. Бурах улыбнулся. Атаман и правда будто мысли его читал. А сердце успокаивалось. И оружием против кошмаров и памяти страшного прошлого была нежность. И, видит небо, не было оружия сильнее.