После

Было так тихо. Так... по-особенному тихо. В общежитии нечасто наступали такие моменты тишины, ведь то тут, то там бегали ребята, товарищи сновали, собирали вещи. У каждого должен был появиться свой собственный дом. Рано или поздно. Уже образовывались первые семьи в их стае, вот как у Душицы и Пижона... молодцы они были, и всё равно пока приглядывали за младшими, не спешили переселяться, хотя были уже почти супругами. Нет-нет, да и замирали где-нибудь в уголке, нежничая. Кто-то говорил – телячьи нежности. Да только говоривший знать не знал, как это, что это такое. Ноткин раньше тоже не знал. А теперь вот, даже дышать было трудно из-за этого знания. – Ну и... может, на кровать сядешь? – Тут хорошо, удобно. Ноткин смотрел вниз, на ковёр, на котором лежали детальки и небольшие инструменты. Он и сам держал в руках пинцет, просто крутил его в пальцах – неудобно ему было сидеть на кровати, когда как Артемий устроился на полу. Сидел, поджав ногу, опирался спиной об эту самую кровать, и плечо его было прямо возле колена Ноткина... и лучше бы взгляд был сосредоточен действительно на детальках разобранной музыкальной шкатулки, а не на руках и запястьях того, кто её чинил. И не на его плечах, шее, затылке. Артемий вдруг поднял голову, повернул, смотрел снизу вверх, и отчего-то взгляд его казался и приятным, и немного наивным, и волнующим. Атаман едва выдержал, чтобы не отвести взгляд, просто в животе что-то задрожало... – Не переживай, полы тут тёплые, – уверил Бурах и вот уже снова смотрел вниз, на собственные руки, крупные, тяжёлые, но с дивной ловкостью управляющиеся с маленькими вещами. Ему бы за стол сесть... да только в комнате не было стола, а вот на кухне кто-то разговаривал, да и наверняка пришлось бы убирать посуду со столешницы... но полы и правда были не холодными, из-за ковров. А вдруг Артемию просто хотелось быть поближе к нему? Вот он и сел прямо тут чинить поломку... повелось же у малышни таскать Медведю сломанные игрушки, а тот ведь действительно сидел, чинил, по-серьёзному. – Я просто не думаю, что тебе удобно, – наконец нашёлся он с ответом. – А ты вот так, на коленке... И взялась же откуда-то эта робость. Ну, год назад это было понятно, даже полгода назад... а сейчас-то чего? Они же вроде как... вместе были теперь. Лицу всё равно жарко стало. Вместе-то они вместе, и связь эта обвязывала их постепенно, сильнее и сильнее, оплетала и делала их ближе. За руки хотелось держаться, сидеть плечом к плечу. Вроде бы глупости, телячьи нежности, а сердце частило как сумасшедшее. Так что же будет с ним дальше? Столько всего хотелось. Вот даже прямо сейчас. — Не впервой. Будет как новенькая. "А спина твоя, она тоже будет как новенькая?" – так и подмывало спросить. Но Ноткин видел, что Артемий улыбался. Чему вот улыбался? Атаман отложил пинцет на покрывало. Руки были немного влажными. Пора бы ему было перестать так волноваться, но разве можно было себе приказать? Взгляд снова устремился к медвежьему затылку. Волосы Бураха казались мягкими, хотя он уже понял, что это не так, но от этого меньше нравиться ему они не перестали. А всё же, как тихо было... на верхнем этаже дети помладше спали, тихий час. На кухне шуршали пакетами, но говорить перестали, должно быть, ели. А вот макушка Бураха вдруг оказалась прямо перед глазами. Ноткин не сразу понял, что склонялся, чтобы... чтобы что? Он отпрянул, снова схватился за пинцет, но только движение это не осталось незамеченным. – Что такое? – ... ничего. Почувствовал ли Бурах приближение? Может, увидел склоняющуюся тень или почувствовал дыхание? Горячая рука опустилась на колено Ноткина. – Атаман, присядь рядом. Детальки они оба отложили подальше, чтобы освободить немного места. Ноткин опустился, не глядя в лицо Артемия, думал, что то, что с ним происходит – помешательство какое-то. Помешательство... Не так ли выразился Бурах недавно?.. – Можно, я сделаю кое-что? – Почему нет? – и вот он опять улыбался, смотрел на Ноткина по-особенному тепло. – Тогда... голову поверни и не двигайся. Это помешательство горело в груди, светилось. Пахло пряно, кружило голову. Ноткин приподнялся, становясь на колени, чтобы быть повыше, и ткнулся носом в бураховский затылок. Голову повело сильнее, и так стало тянуть в груди... Плечи Артемия окаменели, Ноткин отодвинулся, сел на ковёр. Робость мешала взглянуть в глаза. Будь она проклята! Разве когда-нибудь атаман испытывал что-то, хоть отдалённо похожее на это? Низкий голос Бураха раздался совсем рядом. – Теперь ты сиди смирно. Горячее дыхание Ноткин почувствовал шеей. Весь он покрылся гусиной кожей и даже шелохнуться не смел. Он весь обратился в предчувствие, а затем и само чувство переживания того, что происходило. Пусть по большому счёту Бурах сделал практически то же, что и сам Ноткин. Только... атаман не знал, как это ощущалось, не знал, что это будет до дрожи приятно, не знал, что сердце будет биться так сильно и неровно. – Как же я... хотел это сделать, – Бурах говорил тихо, но его голос был единственным, что Ноткин слышал, и выдохи его чувствовал остро. Ответить смог только когда перевёл дыхание, и мурашки по спине перестали бегать так шустро – Артемий просто отодвинулся, и от касания остался приятный след. – Так, – Ноткин облизал пересохшие губы, – почему раньше не сделал? – Не знал, можно ли. Ноткин пододвинулся ближе, прижался плечом к плечу Бураха. Тот отставил разобранную шкатулку. Она стояла на ковре, окружённая своими деталями. А в голове было так славно пусто. – Можно. Тебе всё можно. На кухне опять заговорили о чём-то, наверху что-то упало. Бычка-качалку, что ли, уронили... – Ты придёшь сегодня к нам? – Артемий наклонил голову так, чтобы касаться волос Ноткина. А руки его ожили и снова подняли шкатулку. – Приду. Вот пусть дочинит только, и вместе они и пойдут. Чтобы не разлучаться. Чтобы продолжать чувствовать друг друга. Горячая нить обвивала их всё крепче. Помешательство это было или нет... Ноткин был этому рад.