После

Поганое чувство свило себе гнездо где-то в животе, под грудью, давило и тяжелело. Неспокойное и горькое. Хотелось сплюнуть, но это бы никак не помогло. Он знал. Иначе давно отплевался бы прямо у Управы. Но он хотя бы задушил в себе мстительность. Может, это и была она? Задавленная в нём вместе со злобой, поэтому и была такой ядовитой? И уязвлённая гордость никак не давала покоя. Вот заноза, этот Сабуров. И ему-то Ноткин должен был подчиняться? Пусть только пока, пусть только… всего несколько лет… нет, это много, очень много. Да и с какой стати? Чтобы сохранить порядок первенства? Да у них в городе больше молодых, чем старых, а над ними у Сабурова власти не было. И при этом этот тип смотрел на молодняк чуть ли не презрительно. Они – не какая-то шпана, и презрения не заслуживали, не после того, как эти старики их предали, осиротевших, выживающих только потому, что город позволял им укрыться в своих извилистых улицах и найти убежище. Как же это бесило. Ноткин забрёл в аллею под глухим, пустым театром. Шёл, распинывая опавшие листья. Дело близилось к осени. В городе было красиво… пока ещё. И как утешение грела его сентябрьская дата, особенное число. Он запомнил. Как атаман мог не запомнить? Близость этого числа помогала справится с горечью и хотелось… хотелось пойти в тот дом, чтобы увидеть Его. Ноткин остановился у скамьи. Кто-то из младших оставил на ней свою игрушку, и та как-то печально накренилась в бок. Дети возились в песочнице, негромко щебетали себе что-то там и совсем не замечали его. Атаман сел, взял в руки куклу. Тряпочную, с глазами-пуговками. И потом посадил её рядом ровнее. Ну и куда ему идти теперь? В общежитие? Не хотелось. Там – тоска, пусто, все разбегались по вечерам. Оставаться здесь? И что же, упиваться этой горечью и дальше? Сил уже не было. А идти туда, к Нему… Ноткин обводил взглядом аллею, но толком ничего и не видел. Ему хотелось приходить туда победителем. Хотелось показывать себя с лучшей из сторон. Хотелось видеть любование в светлых внимательных глазах. А сейчас он был не в лучшей форме. Сейчас Капелла советовала ему во всём слушаться Сабурова, чтобы заслужить его доверие, а это казалось Ноткину унизительным. И приходить с этим поганым чувством в тёплый дом он не хотел. Небо темнело. У горизонта – почти что буро-красное из-за низких туч. А выше – нежно-сиреневое. – Ты здесь один? Ноткин сморгнул беспокойные видения и посмотрел на Мишку. Та буравила его подозрительным взглядом. – Да. Один, – сказал он рассеяно. С кем ещё он мог быть? Ответ её вполне устроил, потому что она кивнула и села рядом, отодвинув куклу ещё дальше. Может… может, её вопрос был таким странным из-за этой игрушки? – Теперь не один. И это было неожиданно. У Ноткина и в планах не было стать кому-то собеседником или просто… просто компанией. Не сейчас, когда в нём было столько горечи. – А ты почему не дома? Вечер уже, – слова вырвались сами, чтобы заполнить эту странную тишину. – Меня позвали играть. Ноткин ещё раз взглянул на детей у песочницы. Да и они были помладше Мишки. – И тебе неинтересно? – Я устала, – Мишка поправила закатанные рукава лёгкой кофточки. Деловито так. Вдруг подумалось, что она переняла мимику отца… – Они ещё играют во дворах. В прятки. Меня легко было найти, я нарочно так спряталась. Теперь могу отдохнуть. Это многое объясняло. А ещё Ноткин понял, что начал улыбаться… невольно вышло, он просто подумал, что Мишка так же насупливает брови, как и Медведь. – А ты? – она взглянула на него. – Почему не идёшь домой? Домой. Он понял, что это она говорила вовсе не про общежитие, в котором ему осталось жить не так много, до совершеннолетия. А потом… потом, он знал, тот дом будет его. По-настоящему его. И никто против этого не посмеет возразить, ни у кого не будет оснований им помешать. – Ну… – сказать было нечего. – Ты знаешь, сегодня папа откроет новую банку мёда. Мы будем пить с чаем. Намажем прямо на хлеб… – голос её вдруг стал оживлённее, и глаза заблестели. – Это так вкусно. Знаешь же, что такое мёд? – Знаю. – Не знаешь. Ты же не пробовал. И верно, при ней не пробовал. Куда там до мёда… хорошо, если немного сухофруктов перепадало. Иногда и конфет, но очень редко. Но мёд он пробовал, в далёком детстве. Отец ему и приносил. В тот раз они… что-то праздновали, наверное. У отца было много забот, они мало времени проводили вместе. Его лицо почти стёрлось из памяти. – Просто это было давно. – Тебе грустно? Не надо, ты же можешь прийти и поесть. Я в прошлый раз съела всю баночку. Спичка сказал, что мне от этого плохо станет, но не стало. Он… наверное, немного обиделся, потому что сам не поел. Но я не специально, так просто вышло. Мёд вкусный и тягучий. И сладкий. Неужто аппетит проснулся? Потому что сейчас, слушая Мишку, он почти чувствовал этот вкус на своём языке. И представлял золотой, тягучий мёд, струящийся с края ложки на хлебную мякоть. Сглотнул. Но мёд всё же горчил. В его воспоминаниях горчил, ему чудился этот вкус. Или это была та горечь, которую он вынес из Управы, когда понимал, что пока для мира этих стариканов его слово не значит почти ничего. Ничего, а ведь… он привык к тому, что его голос имеет вес. И даже вес больший, чем у прочих. Он был главным. Он вместе с… И ведь не вспомнил в эту минуту ни о Капелле, ни о Хане. Ни даже о Ласке, тоже ставшей Сабуровой, хотя он тепло к ней относился, а она обретала новое значение для города. Мысли возвращали его к тому времени, когда Вторая вспышка наполняла их всех страхами и тревогами. И о том, какой была их жизнь в те одиннадцать дней. Вот тогда было по-настоящему горько. Горько от предательства и подлости. Горько из-за потерь. И не только ему одному. Злость на Сабурова вдруг превратилась в холодное чувство отчуждения и насмешки. Этот человек ошибался раньше, и о его ошибках просто следовало помнить, и, если представится случай, напоминать остальным. – Знаешь… я сейчас пойду. Мишка снова смотрела на него. Кажется, она повеселела. – Хорошо. Он ждёт тебя, – и добавила так, будто уже забыла, о чём сама только что сказала: – Я тоже скоро пойду. Они доиграют, и я пойду. И вот это надо вернуть. Она взяла в руки куклу. Ноткин поднялся, потрепал Мишку по волосам, и не говоря больше ни слова, вышел по тропинке на дорогу. Шаг был легче. На душе тоже было легче. Горечь больше не клокотала, не беспокоила его. Осела. Пока он проходил между домов, пока шёл через мост, о многом успел подумать и прийти к внутреннему миру. В конце концов, думал он, это всё необходимо, а он и так через многое прошёл, пройдёт и через это. Тем более у него была поддержка. И тепло, особенное тепло, какое он раньше и вообразить себе не мог. И он хотел защитить это тепло. И если ему придётся терпеть Сабурова, он потерпит. Когда власть будет у него в руках, он будет в силах защищать Его. По-настоящему защищать. Небо темнело. Тучи находили. Дождь будет? Ноткин остановился у дома Верб, наблюдал за тем, что происходило во дворике дома Бурахов. Видел его. Степняки пришли, говорили на своём, атаман не понимал их слов, только обращения. Менху. Эсегер. Так называли Артемия. Подумалось вдруг, что эти слова воспринимались им больше как клички, не как звания. Одно звание могут делить несколько людей. А кличка давалась только одному. Вот он и смотрел, пока они не ушли. Бурах провожал взглядом степняков, свой народ. Издалека невозможно было понять, какое у него было выражение лица. Вот развернулся, пошёл к крыльцу. Ноткин не знал, почему не мог пошевелиться, почему не мог оторвать взгляда, почему наблюдение, такое безмолвное и незаметное, было так необходимо ему сейчас. Бурах остановился, приоткрыв дверь. Постоял так, а потом повернулся. И, казалось, посмотрел прямо на атамана. И тот вышел на середину дороги и шёл, охваченный странной радостью. Ему хотелось, чтобы Артемий не уходил в дом, хотелось, чтобы он обернулся. Неужели он услышал немой зов? – Привет, – даже в полутьме его глаза было хорошо видно. Если бы над крыльцом горел свет, было бы видно лучше… но атаман чувствовал этот взгляд едва ли не кожей. – А я тут… Мишку встретил. Она в Узлах играет. Сказала мне, что вы чаепитие устраиваете. – Ну, не сказать, что чаепитие. Пойдём в дом, – Бурах говорил мягко и до локтя дотронулся мягко, подвёл ближе к дому. Внутри было чуть ли не темнее. Но только в прихожей и в пустующих комнатах. Мишка пока не вернулась, где-то загулялся Спичка. На кухне было светло и тепло. – Что, не будем ждать? – спросил он удивлённо, завидев в руках Артемия баночку мёда. – М? – его руки только немного напряглись, закатанные рукава позволяли рассмотреть их внимательнее, вот чётче проступили жилы, всего на секунду, а потом мышцы расслабились. Баночка была открыта. – И об этом знаешь? – Знаю. Думал, банка больше. – Нет, тогда бы ей действительно стало плохо. – А хватит ли всем? – баночка ведь была не очень-то большой… Хотя не то чтобы бы он правда беспокоился о мёде. Ему стало хорошо. Здесь и сейчас – так приятно. Ему и мёда не нужно было. Вообще ничего больше не нужно было. Артемий взглянул ему в глаза с видом заговорщика. Он чувствовал… наверняка чувствовал, что Ноткину становилось здесь так хорошо. Понимал сердцем. И радовался этому. – А у нас ещё есть. Ноткину нравилось, когда у Артемия было такое хорошее настроение. Он опасался, что приход степняков мог его расстроить, и эти опасения совсем погасили горечь. Значит, ничего плохо не произошло. Хлеб был свежим. Они пили не чай, а молоко. И на хлебную мягкость лился с ложки густой золотой мёд. В дальней комнате тикали часы, но так тихо, это совсем не раздражало. И их стулья были стояли совсем близко. Ноткин чувствовал плечом плечо Артемия, слушал его негромкий голос. Мёд был сладким. Он и правда почти забыл этот вкус, а теперь он казался таким ярким, насыщенным. И совсем не горчил. Может, это молоко смягчало? И хлеб так ароматно пах. – Сладко? – спросил Артемий, пододвигая банку мёда ещё ближе. – Сладко, – вздохнул Ноткин, разморенный теплом и этой близостью. И никакие дурные мысли и чувства его больше не тревожили.