После

В шкафу прибавилось банок, всё привозное: консервированные абрикосы, клубника, вишня в сиропе, варенье, и фруктовое, и ягодное, чего только не было. Целый клад. Не набитые мясом жестянки местного производства всё же, любой бы не отказался полакомиться. Артемий хотел достать пакет с сухофруктами – компот сварить, Мишка давно просила, и его взгляд остановился на ровных рядах баночек. Одна, впрочем, выбивалась из строя, и было видно, что к цветной этикетке кто-то приклеил обрывок тетрадного листа. Шуршащий пакет сушёных фруктов оказался на столе, а примечательная баночка – в руках. "Артемий, ешь". Это были крупные, понятные буквы. Красивые. Дальше следовала надпись поменьше: "А остальным нельзя, а то уши надеру". И далее совсем мелкая приписка. "Спичка, тебя это тоже касается. Ешьте другое, а это не трогайте". Артемий понял, что тихо посмеивается, читая эти послания. Что ж… ему было адресовано первое. А в баночке были консервированные персики, он такие любил. Это было очень мило. И началось оно гораздо раньше, когда он и подумать не мог, что нынешняя жизнь возможна. Тогда город едва восстановился после многочисленных трагедий, произошедших за одиннадцать дней. Что значат два года против этих нескольких дней ада? Тогда было не до сластей. Однако в его доме то и дело что-нибудь появлялось будто из воздуха. Ну вот плитка шоколада, например. Или пакетик конфет. Или такая вот баночка с фруктами или ягодами. Или с мёдом. Просто так, не пойми откуда. Конечно, он не мог не заметить появление сладостей и думал сперва, что это Мишка и Спичка берут. Но они обычно спрашивали, прежде чем распорядиться деньгами, а о воровстве не могло быть и речи – столько уже всего было обговорено. Так откуда тогда? Он не понимал. Спросил как-то прямо, ему удивлённо ответили: – Так мы думали, это ты купил. Они ведь до этого тоже угощались и не задавились вопросами о том, откуда появлялись пакетики и баночки. Потом стали внимательнее, иногда находили раньше него новое чудом появившееся угощение… а потом, резко, без всяких видимых причин – перестали. И не особо притрагивались к сластям, только если он настаивал, они не без удовольствия пробовали немного. Так в чём же было дело? Эта история длилась долго, несколько месяцев. Иногда угощения появлялись чаще, иногда реже, но всё же продолжали появляться. Артемий присматривался к посетителям, но разве за всем усмотришь? Иногда к нему домой приходило по пять-восемь человек, и кто-то обязательно с просьбой. Люди ведь болели, им требовалась забота. Тут было не до слежки, он исполнял свой долг. Однажды, когда выдалось время, он вышел на крыльцо прямо вместе с новой баночкой малинового варенья, как всегда появившейся неожиданно и незаметно. Он простоял незнамо сколько времени, остро чувствуя и при этом почти не надеясь, что тот, кто и приносил эти подарки, увидит его и решит признаться. Но не стоять же целый день. Тогда он оставил баночку в порога, приклеил к крышке листок. Он просил неизвестного дарителя оставить сладость себе и насладиться ею самому. Написал, что чувствует себя неловко и совсем ничего не понимает. Он не уследил за тем, как баночка пропала, а на следующий день она же оказалась на кухне, не столе. Было, в общем-то рано, хотя первые посетители уже покинули дом Бурахов. Записка была другая. К крышке был приклеен листок в клетку, а на нём печатными буквами написали послание: "Это для тебя. Просто съешь". Буквы были выведены старательно, пусть рука, написавшая их, пару раз дрогнула. По почерку не определить… Мишка и Спичка наверняка что-то знали, больно резко поменялось их отношение к подаркам. Но они хранили молчание. Только иногда так смотрели на него блестящими, любопытными глазами… Позже Артемий осторожно спрашивал у друзей, может, это они? Сам едва ли в это верил, но найти отправителя угощений казалось ему необходимым, а других догадок и не было. Но, конечно, это были не Стах, не Гриф и не Форель. Что интересно, когда Филин узнал о подарках, хмыкнул и назвал их знаками внимания. Посоветовал искать дарителя среди женщин. Артемий был в растерянности. И даже… огорчился тогда, потому что совсем не хотел, чтобы его любили – так. Не хотел и сожалел о том, что дарительница из числа девушек или женщин могла его полюбить. Он-то точно не мог бы ответить взаимностью. Конечно, он старался гнать от себя мысли и чувства, охватившие его, считая их неуместными и попросту смешными. И он ни на что не рассчитывал. Совсем. Когда видел Ноткина – радовался, не давал себе думал о большем. Просто видеть его и говорить с ним было хорошо. Хотелось помогать ему. Хотелось и дальше сохранять нить доверия, которая однажды между ними протянулась. Ноткин ведь заходил к ним, иногда они сталкивались у Станции или Управы, заговаривали и прогуливались, как будто забыв обо всех делах. Артемия звали в общежитие, он был там частым гостем. Не носить же болеющего малыша-сироту к нему, тем более если на улице холодало или было влажно из-за дождя или тумана. Он сам приходил, осматривал. Там они встречались тоже. Бурах и не думал, что это когда-нибудь изменится. Но всё изменилось в одно весенне, яркое утро. Он знал, что к нему должны прийти, но всё ещё был у себя. Спичка открыл бы и встретил ребят, сопровождающих пострадавшего товарища, тот неудачно спрыгнул с крыши домика на складах, пострел несчастный, теперь не мог рукой шевелить. Приземлился неудачно. Ещё повезло, что ноги были целы… Это было второе посещение. Если в первый раз мальчишке и нужно было прийти, чтобы операция прошла на стерильной и подготовленной территории, то теперь Артемий бы сам пришёл к нему, но пацан настоял на том, чтобы его смотрели не в общежитии. Не хотел показывать товарищам, что ему страшно. Дуралей. С крыши, значит, не страшно было прыгать, думал тогда Артемий, а как с последствиями разбираться, так стало страшно. Он выглянул в окно и увидел ребят, придерживающих "храбреца", вели его к крыльцу. Солнце светило ярко, прямо в окна. Артемий был уверен, что его бы никто не увидел, стёкла отражали свет как зеркала. А он, прикрыв глаза, смотрел. Увидел, что за мальчишками шёл Ноткин. Потому и не получалось глаз отвести. Как он мог просто перестать смотреть? Солнце так красиво подсвечивало его волосы, его окрепшие плечи и вытянувшуюся фигуру. А потом… он своим глазам не поверил, когда уже у ступенек Ноткин приостановился и заглянул в небольшую кожаную сумку, в какой обычно переносили документы. Там Артемий увидел блеснувшее стекло и синюю крышку. Сердце билось так громко, что заглушало все остальные звуки. Вот Ноткин зашёл в дом. Внизу, в коридоре, зашумели. Всего две минуты, и Ноткин снова оказался во дворе. Он стремительно шёл к калитке, почёсывая взъерошенный затылок. Там только обернулся разок на дом, а затем пошёл вверх по улице, сунув руки в карманы. Волнение было таким сильным, Артемий даже не сразу смог с собой справиться и спуститься вниз. А когда спустился, обнаружил на кухне стеклянную баночку с синей крышкой… Ноткин принёс для него мёд. Всё перемешалось в голове, а в сердце творилось… много чего творилось. Могло ли быть такое, что Ноткин был только посыльным? Но… его взгляд, направленный на дом, вся его фигура и то, как поспешно он покинул двор, говорило об обратном. Он не был посыльным. Он и был дарителем. Не потому ли молчали Спичка и Мишка, не выдавая друга? В это всё же невозможно было поверить. Только теперь нужно было увидеть воочию, как Ноткин оставлял угощения. Угощения для Артемия. И это получилось сделать немногим позже. Артемий застал атамана на кухне, намеренно незаметно выскользнув из комнаты, в которую его заманили дети. Ноткин осторожно доставал пакет конфет, а потом оставил их на тумбе. Закрыл сумку, обернулся да так и замер, увидев Артемия на пороге. Какие это были минуты! Никогда ещё и никто, наверное, не видел решительного и отважного Ноткина, испуганно замершего, покрасневшего до кончиков ушей. Артемий улыбался этим воспоминаниям, продолжал смотреть на записку. И как он не заподозрил раньше? И о подарках, и о чувствах. Ведь за пару дней до того, как всё началось, он сам говорил атаману, что был бы не прочь поесть хоть сладостей каких… это он сказал вскользь, просто поделился, почти сразу же забыв. Он тогда слишком усердно старался не думать о собственном сердце и не допускал и мысли, что между ними могло бы что-то быть, даже самая маленькая искорка. И вот даже сейчас, когда такие сладости не были редкостью, всё равно Артемий находил те, что были предназначены ему одному. Ноткин быстро понял, какие угощения нравятся больше всего. В прихожей хлопнула тихонько дверь, Ноткин пришёл. Это понималось даже не слухом и головой, но сердцем. Прошёл на кухню. – Снова привет, – сказал он, появляясь за спиной Артемия. Руки его легли тому на плечи, а затем атаман склонился и поцеловал в макушку. – Ты что тут сидишь? – Хотел компот вот делать. А теперь хочу поесть персиков. Артемий взглянул вверх и увидел, как ярко и тепло сверкнули глаза Ноткина. – Тогда ешь. Давай я всё сделаю. – Я хочу с тобой. Он взялся за руку Ноткина, давая понять, что хотел бы посидеть с ним сейчас и поесть сладкого. Ноткин улыбался. А потом склонился и поцеловал. На самом деле это и было самое сладкое.