После

Такие вещи находились сами. До сих пор. В неприметных шкатулках, в дальних углах, ящиках в столиках и тумбочках с облупившейся краской, старых шкафах или на забытых полках в пустующих комнатах. В первый год, сложный год после Второй вспышки, такими вещами не интересовались, всё как-то приземлённее было: необходима еда, чтобы всех накормить, новая одежда, потому что старая, так долго остававшаяся им большой, вдруг стала тесновата. Нужно было работать, чтобы в городе вновь всё наладилось. Следующий год был не легче, но по крайней мере они смогли привыкнуть, вжиться, и появился интерес к ручным чудесам. Ручным – чтобы трогать, щупать. Близким чудесам. Но память о прошлых владельцах была сильна, и никто эти вещи присваивать не решался. Так прошёл ещё один год. Вещь в его руках теперь была чистой. Не осталось памяти о том, кто привёз её в город, кто держал её у себя спрятанной, осторожно замотанной в плюш. Она стала самостоятельной. Как будто появилась в городе как по волшебству, раз – и всё. Ноткин даже не мог назвать это вещью, предметом, это было… что-то необыкновенное. В этот полуденный отдых он раз за разом прикладывал её к уху – и слышал шум, который его соратники называли шумом моря. Они слышали об этом от старших, давно, очень давно, ещё будучи детьми. Море. Ноткин видел разве что открытки с побережьем, немного пожелтевшие от времени, и иллюстрации в приключенческих рассказах и романах. Едва ли этого было достаточно, чтобы понимать, что такое море. Слышать море… а как оно звучит вблизи, если стоять босыми ногами на мокром песке? И чтобы непременно накатывала пенистая волна, укрывая щиколотки. Как это? В Многограннике были игры о кораблях и морях, скалах и бухтах, но он сомневался в правдивости видений. Может быть, это похоже, но всё же другое. И брызги солёной воды, когда она разбивалась о скалы, и переливы глубоких синего и бирюзового… и как солнце бликует на беспокойной воде. Когда он думал об этом, то представлял себе ещё… кое-кого. И на него накатывало волнение, заставляющее завернуть раковину в мягкий плюш. Её надо было сохранить, уберечь и показать. Непременно. День тянулся медленно, к беспокойству о раковине в кармане прибавилось жгучее нетерпение. Но он ждал, прощупывал сквозь грубоватую ткань брюк свою находку. Если какой-нибудь товарищ помладше допытывался, что же там такое Ноткин прятал, тот отвечал просто: подарок. Не вдавался в подробности, знал же, какая это ценная вещь, как ею бы хотели обладать. Но он намекнул, где найти кое-что интересное. В той шкатулке лежали раковинки поменьше и плоские тоже. В таких не услышишь шум моря, но они были красивые и подарили бы товарищам радость. Право первенства позволяло ему забрать то, что он хотел, не делясь, это считалось справедливым, но он забрал только крупную, бежевую раковину с продольными полосами и небольшими бугорками на поверхности. Шершавая… а внутри гладкая. Атаман не рискнул трогать её внутри. Глупо, наверное, но от этого как будто могло что-то нарушиться. Наконец пришёл вечер, весенний воздух был очень тёплым, все поснимали куртки, и он тоже. Не хотел вспотеть. У дворика только приостановился, пригладил взлохмаченные волосы как мог, оправил кофту. Сердце учащённо билось, и он понимал, что едва ли из-за быстрого шага. Ещё минутку заняла борьба с волнением. Но он пошёл дальше и увидел на крыльце вёдра с водой. Готовились к стирке? Значит, Он точно сейчас был дома. Ведь это Он сразу по два набирал и носил так, будто они весили раза в два меньше, чем на самом деле. Волнение вспыхнуло снова, но Ноткин преодолел себя. Если не сделать сразу, что задумал, потом будет сложнее. Но мысли о том, что его действия могут показаться глупыми и странными, так просто не отступали. Дверь была приоткрыта. Как приглашение. Это приободрило. Атаман двоедушников, атаман вольных молодых людей, решительный и до резкого простой, растерянно замер, чуть переступив порог. Услышал шум льющейся воды, по-кошачьи мягко шёл на звук, пока все его чувства, заострившись, предсказывали встречу. Не обманули. И всё же он замер, как будто это его застали врасплох. Артемий всего-то наливал воду в умывальник, но заметил его. Заметил и улыбнулся. – А, привет. Как у нас идут дела? "У нас". Это… относилось к городу? К делам двоедушников? Или… к ним двоим? Между ними ведь происходило что-то, чему Ноткин хотел дать название, очень хотел, но боялся. Вдруг ошибся. Вдруг хочет видеть то, чего на самом деле нет. Но он не был бы собой, если бы не подавил бурю из мыслей, что разыгралась в его голове за секунду. Ещё столько же он уговаривал себя отвести взгляд. Медведю было жарко, он выходил на улицу вообще в майке, и Ноткин видел его руки, как напрягаются мышцы, потому что Медведь держал тяжёлое ведро на весу, и как чуть блестела кожа. А ещё чувствовал – жар, живой жар его тела. Тёплый человек. Даже горячий. Горячее сердце. Ноткин ненадолго отвёл взгляд, чтобы не показаться навязчивым. – В норме. Ты узнал бы, если бы что-то пошло не так. Взгляд, которым Артемий на него смотрел, заставлял Ноткина улыбаться, но не так, как он улыбался другим. Он это чувствовал, как и что-то, что дрожало в его груди, беспокойное, горячее, неудержимое. – Хорошо. Будешь что-нибудь? Я вот сейчас закончу… – Помочь тебе? – Отдыхай, – попросил Артемий мягко. И как можно было противиться этому голосу? – Я только подниму то, что осталось, наверх и спущусь. Садись пока. Ноткин наблюдал, как Медведь отставил пустое ведро и вышел к входной двери, за двумя оставшимися. Выдохнул, пока его не видели, снова пригладил волосы. Да, точно… ещё помыть руки. Вода была холодной и чистой. Какой была вода в море? В воспоминаниях она была тёплой, в Многограннике было даже слишком… комфортно. Им всем. Дожди не ледяные, тёплая вода. Искусственность. Может, это не Башня не могла воспроизвести что-то настоящее, а их детские мечты были далеки от реальности. Какие мечты, такие и видения… Но наверняка, особенно на севере, море могло быть холодным. Ракушка, которую он принёс, была частью моря. Если бы можно было шепнуть в неё вопрос, а потом приложить к уху и услышать ответ… Она ведь не повредилась? Ноткин достал её из кармана, размотал ткань. Нет, всё хорошо, она такая же, какой и была. А… понравится ли она Медведю? – О, Ноткин, – раздалось совсем близко, – что это? Ракушка? Атаман вцепился в свою находку. Он был чуток ко всему, что касалось Медведя, а вот Спичку не услышал. Задумался. – А… ну да. Нашёл вот. Можно слушать море, помнишь, нам рассказывали? Но он только крепче сжал в руках раковину. Он хотел дать её одному человеку, не Спичке. Если друг захочет, послушает как-нибудь потом. А сейчас она была не для него. С этими ревнивыми мыслями Ноткин чуть отступил вглубь кухни, ближе к столу. – Помню, только это не шум моря. – То есть? – Ну, я тоже удивился, когда узнал. Дело не в ней, – Спичка показал на находку пальцем, – вернее, в ней, но она не сохраняет звуки, просто собирает много всяких, что происходят сейчас и вокруг. Эхо. Они отражаются в ней. Всего несколько слов. Всего несколько слов – и Ноткин почувствовал себя обманутым, расстроенным и даже как будто одиноким. Значит, это вовсе не море… – … Ясно. Кто тебе рассказал? – Медведь. Он сейчас и тебе расскажет, нормально объяснит, мне просто бежать надо. До скорого! Жизнерадостный, сияющий Спичка махнул рукой и выбежал из дома. Ноткин снова растерянно смотрел на вещь в своих руках. Но… она всё равно была красивой. И всё равно принадлежала другому, морскому миру. Он сел за стол, оставил находку перед собой, на сложённом в несколько слоёв плюше, как на подушке. И он слышал, как Артемий спустился вниз. Что ему сказать? Уже и не предложишь послушать "шум моря"… Ноткин поднял голову, так и не решив, что же лучше сказать. Но ему и не пришлось. – Да ну. Ракушка, здесь? – спросил Медведь, едва войдя на кухню. Его глаза были широко открыты, а брови приподняты. Настоящее удивление. И радость – вот, она заиграла на его губах улыбкой. – Я вот тоже… удивился. Но, оказывается, у нас и такое есть. От сердца отлегло. Ему нравилось? Ему хотелось быть её владельцем? Ноткин ведь и хотел отдать её ему. Ему было… приятно думать, что он мог дать Медведь то, что тому очень нравилось. От этого тот комочек в груди дрожал сильнее, и становилось так хорошо. Артемий подошёл ближе и взял раковину в руки, рассматривая и улыбаясь. А потом вдруг поднёс её в уху. – Но!.. это же не море! – воскликнул Ноткин и замолчал. Он знал, что это не шум моря. Зачем тогда слушал? – Ну и что, – отозвался Артемий добродушно, – зато похоже, и можно представить себе море. И он закрыл глаза, представляя. Ноткин сидел смирно и тихо, смущённый и поражённый. Медведю нравилось. Ему нравилось! Артемий открыл глаза и принялся вновь разглядывать раковину. – А ты… видел море? – решился спросить атаман. – Да, проездом. Сам я по побережью не гулял, но видел море и слышал. – Здорово… это очень здорово. И звук похож? – Да, правда похож. Ноткин понял, что улыбается. – Хорошо. Я рад. Она… просто она твоя. Прими её, – губы вдруг показались сухими. Он облизнулся и заговорил снова, поспешно, чтобы Медведь не отказался. А то… вдруг откажется. – Я просто подумал, что она тебе понравится. А Спичка пробегал и сказал, что она не шумит морем. Я даже немного запереживал. Артемий сел рядом за стол, держал в руках ракушку, но смотрел на Ноткина. Он был таким серьёзным… – Ты не хочешь оставить её себе? – его взгляд как будто что-то искал. – Я хочу, чтобы ты взял её. Артемий помедлил. – Спасибо. Я это очень ценю. – Не за что. Если она тебе нравится, я только рад. Может, глядя на неё, Медведь будет вспоминать что-то приятное. Что-то, что совсем не связано с проблемами их города. И ему на душе будет легче. – А ты полагал, она теряет свою ценность из-за того, что… у этого звука другая природа? – Артемий всё смотрел. Это было одновременно приятно и чуть-чуть беспокойно. Где-то в животе. – Да. Как будто-то… было какое-то волшебство, но его вдруг не стало. Артемий посмотрел вперёд, в окно, а потом улыбнулся. – А волшебство есть, – он заговорил загадочно, всё с той же улыбкой. – Только оно в другой раковине. – Что? В какой? И он успел он подумать над этими словами, как Артемий оставил раковину и протянул руки к его лицу. Сердце заколотилось. А в следующую секунду Ноткин почувствовал лёгкое прикосновение к уху. Тёплые пальцы провели по завитку… ушной раковины. Вот что за раковина! От этого касания даже мурашки побежали, так это было приятно. – А… т-ты про это, – пробормотал он, борясь с желанием потереться, словно кот, о ласковую руку. – Да, без неё сложно было бы услышать много всего интересного. И это тоже, – Артемий вдруг сложил руки лодочкой у самого уха, как будто закрывая… и немедленно стал слышен этот звук, так похожий на шум моря. Ноткин закрыл глаза, чтобы лучше слышать и чувствовать. Ему… хотелось, чтобы это продлилось подольше. – Я никогда… не делал так. В голову не приходило. Удивительно, что… мы слышим это так. Да? Он пока не хотел открывать глаза. Как будто это и правда могло отсрочить тот момент, когда Медведь перестанет его касаться. В ухе тихонько шумело… как волнами. Ненадолго стало так тихо, что стал слышен стук сердца. Артемий вздохнул, но рук не убрал. – А ты слышал, что мы все вышли из моря? – Нет… откуда это? Не похоже на степные легенды. – Это не легенды. Это теории. О том, что жизнь была рождена в воде. Тёплой воде, которая помогала развиваться живому от простого к сложному когда-то очень давно. Наверное, тогда, когда наш мир больше походил на быка. Как бы Ноткин ни хотел потянуть время, тон голоса Артемия, негромко и глубокий, заставил его открыть глаза и столкнуться со светлым, задумчивым взглядом. – Это красиво, – так же тихо сказал Ноткин. К его сожалею, Артемий опустил руки. – Да. Красиво, – показалось, что Артемий… как будто его глаза застила печаль. – Ну, ладно, давай я тебе что-нибудь предложу. Чего бы тебе хотелось? Какой сбор заварить? И он поднялся, энергичнее, чем можно было бы представить, глядя на его крепкое сложение. Медведь перелил питьевую воду в чайник, открыл шкафчик тумбочки, искал спички. Он как будто… хотел развеять тень грусти, что так неожиданно нависла над ним. – Поесть хочешь? – Артемий достал коробок, легко потряс, проверяя сколько там осталось спичек. – Я сделаю, ты только скажи. Ноткин поднялся с места, в одно мгновение оказался рядом и обнял со спины. У него бы не хватило духу сделать это, если бы не… не эта печаль, которую он хотел развеять, прогнать, спугнуть своим теплом. Это желание пересиливало все страхи. Под ладонью… стукнуло громко и сильно большое сердце. Горячее. Прямо… прямо в ладонь. – Я всему буду рад, только… только чтобы с тобой. И он замер, прижавшись к спине Медведя, тоже замершего на месте. Его сердце так и билось атаману в ладонь. Та пелена грусти… исчезала. – Спасибо, – сказал Артемий чуть сипло. – Вместе. И с этими словами он положил руку на ладонь Ноткина и мягко сжал.