После

Едва он переступил порог дома, как понял: Ноткин снова нарушил постельный режим. Был повод, чтобы рассердиться, но не получалось. Может, и не хотелось даже, вместо рассерженности в сердце неминуемо появлялись беспокойство и сожаление. Ну вот как, как уложить его в постель? Артемий разулся, опустил тяжёлую рабочую сумку на скамью в прихожей. Пошёл вглубь дома тихо, зная, что иначе его появление тут же окажется замеченным. Простуда немного притупила слух Ноткина, лишила его фантастического обоняния, но и без того он был чуток ко всему, что происходило вокруг. Не казалось же Артемию иногда движение призрачной серой тени в затемнённых углах, под столом или за шкафами и комодами?.. Атаман был на кухне. У него был насморк, но он пытался тянуть носом воздух вместе с паром, поднимающимся от готовящегося в густом соусе мяса. Помешивал жарящуюся картошку. Артемию получилось увидеть лишь мгновение, непостижимым образом Ноткин понял, что он пришёл, как-то сумел почувствовать и резко повернул голову. Сочувствие билось в сердце Бураха, едва его не разрывая. Лицо Ноткина было бледным, очень бледным, только краснели крылья носа, губы были сухими, а глаза нездорово блестели. – Где Спичка? Он сказал, что займётся ужином, – слова вырвались из Артемия сами, они не походили на упрёк, но слишком явно слышалось в его голосе беспокойство. Ноткин поёжился, отошёл от печи и как-то беззащитно запахнул тёплую шерстяную кофту. Он выглядел застигнутым врасплох. – Да я немного. Его там попросили на пару слов, – и Ноткин шмыгнул носом. – Я так, посматриваю, чтобы не пригорело. Не ругай его, я сам сказал ему идти. Атаману всегда нужно было что-то делать. Во всём он хотел найти причину, чтобы начать действовать. Всегда готовый взяться за работу… Да что говорить, он с температурой удумал помочь с еженедельной уборкой! Говорил, неудобно ему отдыхать. Рвался сделать хоть что-нибудь. Артемий вздохнул и снял куртку, бросил её тут же, на пустой стул у двери. – Не сердись на него, – попросил Ноткин гнусаво и снова хлюпнул носом. – Да и температура упала. И мне несложно. Артемий молчал. Вымыл руки, и только затем подошёл к атаману, сдерживая трепет в груди, коснулся его лба. Нет, ещё горяченький. – Тридцать семь и три? – спросил он тихо, не убирая руки. – Почти, – пробормотал Ноткин, не поднимая глаз, его голос звучал так же тихо и немного хрипло. – Тридцать семь и две… ну и немного ещё. Артемий всё же не сразу опустил руку. Ему было тяжело… почти физически тяжело перестать его касаться. И как было странно, что Ноткин под касаниями его руки был присмиревший и тихий. Всё бунтарство, какое только было в нём, исчезало бесследно. И всё же руку пришлось убрать. – Ладно. Посиди, я сделаю тебе чай. – Я сам могу. И тебе могу сделать… – Я верю, атаман. Но мне хочется, чтобы ты отдохнул. Подчинился. Сел за стол, голову опустил. О чём думал, какие мысли занимали его голову? Неожиданно он заговорил. – Холодно там?.. – Не так, как вчера. У меня… была сильно холодная рука? – Нет! Совсем не холодная… Артемий помешивал золотистые дольки картошки, не решаясь обернуться и взглянуть на него снова. Ощущал дикое волнение и понимал его причину. Теперь прекрасно понимал… Ноткин за спиной хмыкнул и сказал: – Угораздило же заболеть перед днём рождения. Чуть меньше двух недель осталось. Время пролетит – и вот совершеннолетие. Снег будет таять всё стремительнее, Горхон и притоки станут как никогда полноводными, польют весенние дожди… Артемий оглянулся через плечо. Ноткин сидел всё так же, с опущенной головой, неподвижный. – Ты уже выздоравливаешь, атаман. Ещё пара дней, и будешь совсем здоров. Только он сказал это, как настигло запоздалое ощущение: это не те слова. Не их следовало произнести. Не их ждал Ноткин, от чего-то не поднимающий головы. И слова застревали в горле, и сердце тревожно дрожало. Что делать? Когда Артемий только узнал о случившемся, он не был дома. И даже не рядом с местом событий. Тогда он выходил из Горнов, его туда привела слабость Георгия и просьба Виктора, беспокоящегося о брате. Тающий снег прихватило морозом, было ужасно скользко, и небо было таким безоблачным и звенящим. Он, должно быть, и почувствовал тогда неладное и пошёл быстрее, через шаг поскальзываясь и едва держа равновесие. А потом, вдалеке, услышал встревоженные голоса. Кто-то провалился под лёд. На самом деле провалился не человек, а молодой шебутной пёс, погнавшийся за брошенным мячом. И конечно приключившаяся беда не могла не задеть Ноткина за живое, тот сразу полез за четвероногим другом. Лёд был тонким, надломился у самого берега, Ноткин тоже оказался в ледяной воде. Но собаку спас. Когда Артемий оказался в том злополучном месте у моста, товарищи уже увели Ноткина в общежитие. Сперва казалось, что всё обойдётся, но скоро атаман затемпературил и слёг. Артемий конечно же был рядом, как он мог не прийти, как мог он не сидеть у его постели, окружённый младшими и старшими двоедушниками? Тёплые вещи, горячие чаи, лекарства… и забота, трепещущая в груди наравне с тревогой и страхом. Со времён Второй вспышки Артемий не видел Ноткина болеющим… а теперь у него не было тех средств, что помогли бы лучше и быстрее оказать помощь: а вдруг осложнения?.. с переохлаждением ведь не шутят. И возвращались воспоминания почти трёхлетней давности, будили чувство вины перед теми, кому он уже никогда не поможет. Артемий такие мысли гнал прочь, встряхивал принесённый одним из малышей градусник, держал руку на плече завёрнутого в одеяла Ноткина. Ему казалось, этот жест заботы никак не может показать те чувства, что он усиленно прятал в сердце уже несколько месяцев. Он запрещал себе и думать о них, но не мог запретить сердцу передавать тепло и заботу. Душица сказала тогда, мол, тут лучше атаману не оставаться, в общежитии редко когда было спокойно, а вот в доме врача тихо и сам врач в шаговой доступности. Артемий думал, сам Ноткин не будет рад этой идее, откажется. Он же всегда был таким, молча и стойко переживающий усталость и боль, замыкающий всё в себе. Так было даже с Песчанкой… когда он терпел ужаснейшие боль и жар, но держался в сознании. Что уж говорить о простуде… Но Ноткин, хмурящийся, выглядывающий из-под одеял, встретился с подругой взглядами и неожиданно согласился. Третий день он жил в доме Бураха, в небольшой, уютно обустроенной комнатке. И ему становилось всё лучше. Ноткин так и не сказал больше ни слова, и Артемий тоже не смог. Но вскоре прибежал Спичка, заполнил собой всю кухню, извинялся, оправдывался, принёс ворох новостей. Пришла с занятий Мишка, и стало совсем не до самокопаний. И всё же Артемий то и дело смотрел, как Ноткин ест, как он непривычно тих. Почему? Или он что-то заметил, понял, знал, что бьётся в груди Медведя вместе с сердцем? И если заметил… то что подумал? И что делать Артемию? Темнело уже не так рано, но всегда неожиданно. Только вечернего света хватало, чтобы ориентироваться, как вдруг он исчезал и оставалась лишь тень. В доме зажгли свет, не везде, чтобы не было ослепляющего, заполоняющего всё собой света, а только тёплое пятнышко – в коридоре ли, в углу комнаты. Так было уютнее, и как будто… такой свет оставлял многое скрытым. По крайней мере, Артемию было бы совсем неуютно, если бы его всего обливало светом, и всё в нём стало бы очевидно. Ноткин сидел на постели, накрывшись одеялом, он уже выпил лекарство и теперь смотрел, как распечатывает Артемий новый препарат – только завтра в аптеки поступит, но он же единственный врач в городе, посылку с первыми средствами получал немедленно, стоило только приехать составу. – Горло перестало болеть? – упаковка шуршала в руках, а стекло притягивало свет и собирало на округлых боках сосуда блики. – Угу, – донеслось за спиной. – Ты очень быстро идёшь на поправку. И вновь тишина… как будто Артемий сказал не что-то приободряющее, а совсем наоборот. Оглянулся – Ноткин сидел с закрытыми глазами, всё такой же бледный. Но его поза не казалось спокойной или расслабленной, внутреннее напряжение чувствовалось во всём – от того, как он держал голову, и до пальцев, сжатых в кулаки поверх одеяла. – Ляг удобнее, я помогу закапать. И вместе с этим напряжением – покорность. Ноткин лёг, немного запрокидывая на подушке голову. – Спасибо, – сказал он, и вновь его губы оказались плотно сжаты – обескровленные, сухие. В груди сделалось ещё больнее. Как ему помочь, как порадовать его? Если справиться с болезнью Артемий мог, то как, какими силами он мог порадовать это отважное и гордое сердце? Даже когда Артемий склонился над ним, Ноткин не шелохнулся, всё так же лежал с закрытыми глазами. – Ну всё. Полежи пока. Я схожу вниз, помогу всё прибрать… и вернусь. Хорошо? – Да, – коротко и немного хрипло ответил Ноткин. Что же делать? Что-то необходимо было сделать, Артемий это чувствовал. Только бы не ошибиться… Сердце этого не выдержит. Потерять доверие Ноткина… нет, это страшно. Внизу посуды собралось – целый умывальник. Мишка только перетащила всё в мойку. И уже готовилась помогать вытирать чистую посуду белым, чистым полотенцем. – Давай я вымою, хочешь? – спросил Спичка. – Я помою. Мишка мне поможет, правда, Тучка? Дочь смотрела на него тёмным тёплым взглядом, спокойным, ничуть не тревожным и потерянным. Это помогло ему успокоиться. Монотонная работа тоже приводила мысли в порядок. Спичка убежал наверх, а Артемий одну за одной перемывал тарелки и приборы и передавал Мишке. – Ты смурной, – заметила она как бы между прочим. – Правда? Это… ты про сегодня? – Вчера ты тоже был… переживающий. Не юлить же… она всегда видела его насквозь, дочь не по крови, но по духу. Родная дочь. Даже говорили, они похожи – не внешностью, а повадками, речью, выражением глаз. – Я правда переживаю. Из-за Ноткина. Мне кажется, ему тут не очень хорошо… – С чего ты так решил? – удивилась она и даже заговорила громче. Артемий взглянул на неё растерянно, ему показалось, он упускает из виду что-то очень важное… а она это видит. – Ну… он довольно замкнут, не находишь? Как затихнет, из него и слово вытянуть трудно. Сперва я надеялся… что он будет хотя бы рад выздоровлению. Мишка смотрела знающими глазами. Немного удивлёнными, как будто Артемий бился над загадкой, ответ которой ему должно было знать. Она наконец хмыкнула и отставила на стол вытертую насухо тарелку. – Всё просто, – сказала она, чуть задрав подбородок, – он ведь не хочет отсюда уходить. – Уходить?.. – Ну да. Чему ты удивляешься? Ему здесь хорошо – именно здесь. Но если он поправится быстро – то должен будет уйти. Ты должен знать, это же наш Ноткин. Он не станет задерживаться, думая, что доставляет неудобства. А ему часто так кажется. Он ведь пытается помогать, а ты ему не даёшь. – … Мишенька, он же болеет. – Это знаешь ты, я, это знает Спичка. Но это же он – он готов взваливать на себя столько, сколько сможет, пока даже ему не станет понятно, что больше не выдержать. В этом вы оба… глупенькие. И она с невозмутимым выражением лица взяла мытую тарелку, которую Артемий держал и держал, забывшись, слушая её. – И ты думаешь… он не хочет уходить? – Я знаю, – поправила она и хитро сощурила глаза. – Это было понятно с самого начала. Иначе он бы сюда не пришёл. А ещё я слышала, как он тихо говорил со Спичкой. Не смотри на меня так, я не подслушивала. Просто была рядом и услышала. Так просто… и одновременно с этим так странно, от этого в груди становилось тесно. И почему-то не верилось. Может… в этом тоже было виновато глупое сердце? Почему это оно вдруг так радостно забилось? – Спасибо, Мишка. – Нашёл о чём благодарить. – Я правда не думал об этом так. Ты открыла мне глаза. Но… неужели Спичка тогда не сказал ему, что он желанный гость в этом доме? Что мы рады видеть его здесь и заботится о нём? И что ему не нужно торопиться уходить. Тут Мишка опустила взгляд и всем своим видом давала понять, что молчит о тайне. Не её секрет – значит, рот на замок. Но она не замолчала совсем, продолжила говорить, хоть и уклончиво. – Спичка говорил. Но разве Ноткину хочется услышать это от него? Он и так это знает. А ещё он считает, мы со Спичкой с ним ровня… но он очень старается стать ровней вовсе не нам. С посудой всё, папа? Артемий тупо уставился в пустую мойку. – Ну и хорошо, – между тем продолжала Мишка. – Дольёшь воды? Там наверняка уже примерно ничего не осталось. Вода в ведре стояла у двери – набранная днём из колонки. Артемий наполнил опустевший умывальник, огляделся растерянно. Всё было такое странное, как будто во сне. Но он же не спит прямо сейчас? Волнение мешало ему подняться, хотя этого больше всего хотелось его сердцу. И все минувшие три дня, и даже более ранние дни, предстали перед ним в другом свете, открыли то, что до этого было ему непонятно. Атаман хотел остаться… ему здесь было хорошо. Но дело было не только в этом. Артемий думал о привязанности. И боялся думать о большем. Что ему надо? Чтобы с Ноткиным всё было хорошо, чтобы ему было хорошо. Чтобы в городе всё было спокойно. Вот и всё, чего хотело его влюблённое сердце. Всё, чего осмеливалось желать. Медленно, почти нерешительно, Артемий поднялся наверх. Он слышал тихий голос Мишки, но не различал слов из-за громкого биения сердца. Всё затихло. Увидел вот только, как дочь вышла из комнаты атамана. Взглянула на него с непонятной уверенностью во взгляде и шмыгнула к себе. Что она ему сказала? Почему Артемию казалось, что все вокруг знали больше, чем он сам? Душица, Спичка, Мишка… последняя знала, похоже, даже больше, чем остальные. Ноткин лежал всё так же, но смотрел в сторону и вздрогнул, когда Артемий появился на пороге. Взгляд у него был тревожный. – Что, ложиться? – спросил атаман. Спросил так… преувеличенно бодро. Да, Мишка говорила с ним, но едва ли рассказала чем поделилась с отцом. Приободряла, это было видно, ведь он лежал уже куда более расслабленно. Правда… с приближением Артемия его поза становилась всё более скованной. И всё же Артемий подошёл к кровати и спросил: – Я могу присесть? – ответом ему послужил робкий кивок. Артемий сел на край, заметил, как снова Ноткин потупил взгляд. – Я хочу поговорить. – О чём? – немедленный вопрос, поспешный, и глаза сверкнули тревожно. Но отчего же тогда так волновалось и радовалось сердце? Артемий боялся надеяться, только хотел, чтобы разговор успокоил их обоих. – Мне показалось, что я… – слова, впрочем, находились с трудом, и теснило в груди, – что мог как-то расстроить тебя. Что тебе здесь не очень хорошо. – Это не так! Даже не думай об этом! Артемий изумлённо смотрел на него. Какая перемена… Был так тих, а теперь так пылко опровергал сказанное, и в глазах его загорелся огонь. – Но мне показалось... – Наоборот, всё совсем наоборот! Чтобы ты обидел меня – такого не случится! И мне здесь хорошо, очень хорошо, – Ноткин запнулся, отвёл взгляд и тихо добавил: – Мне жаль, что у тебе сложилось такое впечатление. Это никак не может быть правдой. Тогда почему он становился таким? Если Артемий смотрел на него издалека, атаман излучал уверенность, окружённый своей стаей, детьми или зверями города, он не оставлял никакого сомнения в том, что вожак – это про него. Но сталкиваясь с Артемием лицом к лицу… та спокойная уверенность сменялась немного тревожной стеснительностью. Но не по той же причине, по какой Артемий отводил взгляд, когда их взгляды случайно пересекались? По той же причине, по которой он следил за каждым своим движением и словом в присутствии Ноткина? По той же… той же причине, что заставляла его сердце так гореть и дрожать? В это было почти невозможно поверить. Почти… Как в трансе, Артемий положил ладонь на сжатую в кулак руку Ноткина, тут же мелко дрогнувшего и замершего, устремившего на Бураха блестящие в полутьме глаза. Кожа у него была прохладная. – Ты замёрз? – Нет… не замёрз. И тем не менее вдруг оказалось, что Артемий держал в ладонях обе его руки, мягко растирая пальцами, прогоняя холод. – Я бы хотел… чтобы ты говорил мне о том, что чувствуешь. Особенно если есть что-то, что тебя беспокоит. Мне очень хочется… чтобы в этом доме тебе было уютно, чтобы… тебе здесь всё нравилось. Чтобы ему было настолько комфортно, как нигде больше. Если это, конечно, возможно… Ноткин молчал, но его беспокойство было очевидно. Он собирался что-то сказать, в нём шла внутренняя борьба. И пальцы его в руках Артемия становились влажными. И вот он заговорил: – Мне уютно. Просто… Ты, наверное, решишь, что это глупость… – Никогда. – Я… я не знаю, чувствуешь ли ты себя уютно? Это твой дом. А я… вторгся сюда. Я занимаю тут место… мог бы вообще на одной из тех коек спать, а не в отдельной комнате… Я отнимаю у тебя время. Я знаю, что… ты добрый. И ты врач, но я… не хочу быть тем, кто приносит тебе беспокойство. Не хочу быть как другие. Но ведь это Артемий приготовил эту комнату для него, поселил его здесь. Его об этом не просили, он хотел этого сам. Артемий был так удивлён, что сказал не подумав: – Ты никогда не был как другие, – и запнулся под взглядом атамана. Необыкновенным взглядом. – Я хочу, чтобы ты понимал… мне спокойно, когда я вижу тебя и знаю, что ты рядом. Я никогда не смотрел на тебя, на твоё состояние как на проблему… как на затруднение, которое нужно решить. Ты мне дорог. И мне хорошо, когда тебе становится лучше. И когда ты весел. Что так и светилось в его глазах? Такой живой, тёплый свет озарил и его лицо, и оно уже не казалось таким бледным и болезненным. Ноткин схватился за его руки сам и крепко – к ним прилило тепло. – И я, – спросил он, глядя неотрывно, – не просто пациент? И… не просто больной ребёнок? На последних словах он тревожно нахмурился, его пальцы сжали руки Артемия с неожиданной силой. И все же – в этом было тепло. В этом жесте было тепло и надежда. – Ты знаешь, я никогда не думал о тебе просто как о ребёнке. И уж тем более сейчас. И да… ты не просто пациент, – и сам Артемий крепче сжал немного влажные руки атамана. – И если тебе тут и правда так хорошо, почему бы не задержаться и после выздоровления? Он видел, это было так очевидно, что Ноткин вдруг обмяк, расслабившись, опрокинулся на подушки. Хотя руки его держались за Артемия так же крепко. – Я могу?.. – Если ты этого хочешь. Ноткин прикрыл глаза, но свет в его лице не исчезал, и на порозовевших губах заиграла улыбка, едва заметная. – Хочу. И Артемий улыбался, смотрел на него и продолжал держать его руки – чтобы тепло так же перетекало от одного к другому, и пусть не все слова были сказаны, но эти невидимые потоки передавали самое важное от сердца к сердцу, будоража и ободряя, подсказывая, что вскоре их ждёт не менее важный разговор. Но это будет уже после выздоровления.