После

На сердце было неспокойно. Просто вдруг кольнуло что-то, казалось бы, едва ощутимо. Тонкой-тонкой иглой, тоньше даже, чем иглы шприцов у них дома. Даже как будто такой, какой нанизывали мелкий бисер. Потом сердце сжалось, забилось глухо и горько, и невозможно было понять, отчего так тоскливо и печально сделалось всё вокруг. Куда ни глянь, а от всего воротило, и только и хотелось как можно скорее попасть домой. Домой! Домой! Прижать к груди руку любимого, чтобы оно забилось быстро и легко, горячо и так взволновано. Чтобы радость озарила изнутри, чтобы тепло прогнало весь навеянный холод. Скоро он понял, что именно с ним произошло. И что с тем, к кому так хотелось быть ближе, приключилось что-то нехорошее. Сердце это чувствовало, и страх подбирался к горлу, холодели руки. Ноткин не искал предлога, чтобы отложить все дела, ведь всё сделает, ни на кого не перекинет, но только позже, позже. Пока он знал, что дома что-то случилось, невозможно было думать о чём-то другом. Да и как бы он попытался? Всё, что ему так дорого, бесценно, необходимо, взлелеяно им… как бы он смог не примчаться сразу? Он бы сделал что угодно, чтобы отвести беду. А пока он шёл, одна мысль о беде выстуживала душу, обрывала ниточки самообладания, так что ни за одну не зацепиться. Ноткин пролетел мост над Жилкой, шёл кратчайшей дорогой, огибал на поворотах вздрагивающих от неожиданности прохожих. А над домом светило солнце, как и над всем городом. Было тихо, спокойно, почти обыкновенно. Только дети не играли в песочнице дворика… тени были неподвижны и особенно холодны. Предчувствие, живущее немного отдельно от него, ловким маленьким зверьком просочилось в дом первым, он вошёл вторым, а там… стояло неуютное, напряжённое молчание, и даже на кухне, где сидели за столом Мишка и Спичка, было очень тихо. Они подняли головы, как только атаман заглянул, но ничего не сказали. Значит, наверх. И поскорее. – Стой, – вдруг опомнился Спичка, – ты чего вдруг так рано? Пришлось остановиться. Ноткин передёрнул плечами, нахмурился сильнее: не те слова и время не то. – Где он? Наверху? – он мог говорить только об этом. Все его мысли и ощущения сводились к одному. Что с Артемием? – Да… но постой, постой. Слышишь? – скрипнули ножки стула, Спичка мгновенно оказался у двери. – Может, пока не пойдёшь туда? Давай вот, обед сварганим. Мишка так и осталась на месте, смотря хмуро на складки скатерти. – Почему не ходить, если он там? – только двоедушник мог знать точно, а Ноткин был самым первым среди тех, кто когда-то обзавёлся звериной душой, он чуял, он слышал, он предугадывал. – Что случилось? Плохая новость, что-то сломалось, вы наделали делов? – Никто никаких делов не наделал. Слушай, – Спичка ухватился за его локоть и понизил голос, – ничего такого не случилось. Просто надо пока… ну, оставить его одного. Мне кажется, так будет лучше. Ноткин смотрел в его глаза и видел тень сожаления и беспомощность. Нет, это не они с Мишкой виноваты в той боли, что сжимала сердце, просто они не нашли другого способа переждать эти гнетущие минуты. – Вам, может, и будет лучше. А я пойду. – Ноткин, там… сложно. – Меня это не отталкивает. Пусти. И без того слишком много времени он тут потерял, ему нельзя было задерживаться. И он поднимался вверх, быстро и тихо, как делал всегда, но на этот раз движения были рваными и скованными. За ним никто не последовал. И это было к лучшему. От лестницы он неслышно пересёк коридор и сразу же зашёл в спальню. Дверь была открыта. Он не знал, что увидит, но готовился ко всему, и не потребовалось много времени, чтобы сразу же начать действовать. Как только Ноткин увидел ссутуленные плечи, склонённую голову, то немедленно сел рядом на кровать, руки протянул, обнимая. Что сделать, чтобы его сердце не тосковало? Что сделать, чтобы он улыбнулся, чтобы его не терзали ни воспоминания, ни тревоги? – Ноткин?.. Артемий пошевелился, немного выпрямился. Но Ноткин держался крепко, уткнувшись лицом в его плечо, хотел забрать всё то, что причиняло боль, забрать у любимого и спрятать далеко, чтобы так просто не пораниться, чтобы пришлось намеренно искать, для дела ли, для того ли, чтобы разобраться и пересмотреть дела прошлого, но никак не случайно и неподготовленно наткнуться. – Я здесь. Я здесь, – говорил Ноткин глухо, ненадолго ослабил объятие, чтобы Артемий повернулся к нему всем корпусом, а затем его сильные руки обняли так крепко, что едва не сорвался с губ резкий, рваный выдох. Не от боли тела, такой боли просто не могло быть. А от боли сердца. Шею опалило дыханием, и оставалось только зажмуриться, обнимая всё крепче. Но под веками с цветными мушками наравне вспыхивало увиденное: как Артемий отложил перед объятием кожаную папку, что до этого сжимал в руках. Ноткин молчал. Даже дышал через раз. Но не было ни минуты, когда бы он не поглаживал напряжённую спину или не протирался бы легко щекой о щёку Артемия. Осторожно, отвлекая от боли. И чувствовал, как большое сердце, бившееся глухо и тяжело, забилось быстрее и легче – прямо в его грудь. И Артемий шумно выдохнул, расслабляясь. Всё, боль отступила. На радости Ноткин немедленно прижался губами к его уху, издавая тихий, похожий на мурчание звук. Артемий засмеялся. От его смеха в груди всегда становилось горячо и щекотно. – Ты пришёл ко мне. – Конечно пришёл, – шепнув, Ноткин прижался губами к потеплевшей скуле. Конечно он придёт, прибежит, примчится. Даже если у Артемия не будет сил его позвать, сердце и без слов всё почувствует. И тяжесть навалившегося расслабленного тела была приятна и необходима. Это снимало боль с сердца. Наконец и Ноткин сам мог вздохнуть с облегчением, Артемий был с ним, он не был один на один с переживаниями. А когда они вдвоём, то всё налаживалось само собой. – На тебя не будут сердиться? – смех Артемия утих, теперь его голос был обеспокоенным. – У вас же сегодня… – Не говори об этом. Это не настолько важно. Всё это неважно, это можно сделать потом. Они поймут, они же друзья. Двоедушники знали, как тревожилось сердце атамана. И никогда сердиться не будут. Да что там, даже не поворчат. Сердца – не игрушки. Это самое важное. – Хорошо… Верил, успокаивался. Он ведь всё понимал. Просто сердцу растревоженному нужно было время. – И если ты не захочешь, не говори, что произошло. Хорошо? Я подожду, – Ноткин готов был ждать сколько понадобится. И говорил он тепло, чтобы не задеть раны. И Артемий не шевелился с минуту, обнимая его, а затем… затем распрямился. – Артемий? Пришлось его отпустить. Ноткин напрягся, но тёплая рука любимого держала за руку. Да, они рядом, значит, всё хорошо. – Мы продолжаем разбирать записи отца. И нашлось кое-что, совсем не относящееся к его делу. Артемий произнёс последние слова с горькой, печальной ухмылкой. Он всегда при этом хмурился, и лишь один уголок губ приподнимался. Улыбался же он совсем не так… и это так меняло его лицо. В руки атамана легла та самая папка. Все знали про архив. Вернее, про те разрозненные заметки старого Бураха, что касались проведённых операций, лекарств и пациентов. Записей было много, некоторые из них уже никогда не понадобились бы тем людям, о которых писал Старик – они были мертвы. Но вот живым или родственникам умерших… это было другое дело. Записи о переливаниях крови, о хронических и, возможно, передаваемых по крови заболеваниях, аллергии… всё это нужно было отсмотреть, рассортировать, решить, что важно, а что нет, что может пригодиться и отправится на полку, а что уберётся обратно на чердак. Ноткин и сам иногда помогал, это было большое, важное дело, ему нравилось, когда он мог остаться дома и заняться такой сортировкой вместе со всеми. Но не обходилось без воспоминаний, от которых становилось тоскливо. И именно поэтому Ноткин хотел, чтобы они разбирались с таким вместе. Не просто оставлять Артемия с Мишкой и Спичкой, но самому быть рядом. Артемий молчал. Ноткин проводил по папке пальцами, хмурясь. Она выглядела так, словно защищала нечто очень ценное. Большинство записок Исидора могли храниться даже небрежно, они находились в коробках, между страниц книг или просто в перемешку с рецептами аптечных лекарств и прочими бумагами где-нибудь в ящике. Такого добра был полон чердак. Но вот папки… в таких обычно находилось что-то такое, чему Старик придавал особое значение. Документы в том числе, свидетельства… но ведь Артемий сказал, что это не относилось к врачебному ремеслу. – Я могу… посмотреть? – Да. Я хочу, чтобы ты увидел. Ноткин потянул тихо бряцающие застёжки, не медлил, открыл сразу. И уставился на листочек с наивным, но милым изображением коровки. Это был рисунок. Детский рисунок. За ним ещё один, на котором изображались отдельно листики, стебельки и цветки растений. Нарисованные очень просто, но старательно, рисунки глубоко трогали. Ноткин поднял голову, встретился с взглядом любимых глаз, затем продолжил смотреть. В этой папке все листы без исключения были рисунками. Сложенными аккуратно, так, чтобы не заломились края, уголок к уголку. В глазах расплывались контуры карандаша и надписи, написанные детской, но твёрдой рукой, на ресницы набегала влага. "Папе". "Сегодня солнешно". "Память мне и папе". "Быки и молоко". "Папа лечит". "Выросла новая травка"… Были символы, напоминающие тавро, значения которых Ноткин не знал, были иные обозначения, похожие на сплетения нитей. Фигурки людей, одонгов и быков… две обведённые ладони, одна маленькая и рядом большая. И боль, трепет и нежность вновь смешались, сдавили грудь. Ноткин вернул на место каждый листочек, закрыл папку и отложил её в сторону. Вот она, причина сжимающей сердце боли. И глаза Артемия, светлые, внимательные глаза были полны влажного блеска и такой тоски, какую не могли бы в нём угадать посторонние. А Ноткин знал её. И видел даже тогда, ещё годы назад, стоило только Артемию перешагнуть порог Замка. Тогда разве он мог знать, что встреча положит начало крепкому доверию и теплу, а затем и любви? Но уже тогда этот взгляд не оставил его равнодушным. Ноткин весь обернулся к Артемию, руки к нему протянул, чтобы укрыть, защитить, помочь. Разве от таких воспоминаний можно спасти?.. Но он хотел своей любовью сгладить эту боль. И щеки его коснулся легко и нежно, ладонь другой руки – на широкую грудь, прямо на сердце положил. И вот они снова обнимались, дышали через раз. Что сказать? Артемий любил отца несмотря ни на что. И Ноткин уважал Старика, не мог не уважать, в том числе и потому, как был дорог Бураху сын. Даже вот рисунки хранить… и ведь недалеко убрал, может, доставал иногда вечерами, чтобы пролистать и улыбнуться. Точно, так и было. Ноткин помнил, что сортировка начиналась с самых дальних углов, а папка нашлась только сейчас. Но наследство Исидора, груз его выборов и ответственность… – Мне легче, всё благодаря тебе, – проговорил Артемий тихо, его горячее дыхание щекотало лоб. – Просто иногда мне так его не хватает. И в то же время я не знаю… не уверен в том, как оцениваю его действия, его решение. Ноткин это чувствовал. Артемию иногда приходилось очень тяжело. – Но я с тобой. Ты слышишь, я всегда приду, – дыхание перехватывало и из-за чувств, и из-за крепкого объятия. – Я знаю. Спасибо тебе за это. – И тебе спасибо. Артемий зашевелился. – За что? – За то, что ты держишься. И, знаешь, что я думаю? – М?.. Что? – мягко и тепло – так прикасался Артемий к нему. И так нежно целовал его лицо. – Я… ох… думаю, ты всегда был очень талантливым. – Ого, талантливым? – Я ведь говорил, что ты хорошо рисуешь. Чистая правда, очень красиво. Вот даже Спичке иногда объяснял и быстро так карандашом намечал. Иногда, казалось, ему было легче нарисовать, чем написать, и на полях книг или в тетрадках, на случайных листочках изображались кости, мышцы, органы. И это выходило у него так легко, как будто он вместе с медицинским образованием где-то успел получить художественное. Он вообще много всего умел. – Понравилось моё детское творчество? – Очень. Мне всё нравится. И ему нравилось. Артемий ненадолго замер, а потом обнял крепче. – Я надеюсь. – Так и есть. Думай только об этом. И помни, что я люблю тебя. – А я-то как люблю тебя. Боли не было. А тоска становилась тоньше, легче, обтекала их фигуры вуалью. А внутри теплились огоньки. Прошлое никуда не исчезало, и иногда ещё будет давать о себе знать. Исидор был сложным человеком, последствия его действий легли на плечи сына, стали его наследством и уже его собственный выбор навсегда останется с ним. И при этом он всегда будет чтить память своего отца. Но настоящее у них тоже есть. Полное трудов и забот. И надежды. И того тепла, каким они укрывали друг друга в подобные минуты. Завалившись на кровать, они почти заснули. Почти. Так пригрелись, успокоившись и обнимаясь, пока за окном не начало темнеть.