Бухгалтер

Глава 45 Тёмно-серый мерседес «вёл» машину Мирона всю дорогу обратно до дома. Надав утром оставил свой автомобиль у него на парковке и приехал с ним вместе, настояв на этом, «если Шахару вдруг станет плохо во время вождения». Разумеется, обратно он тоже ехал пассажиром, не обращая внимания на то, что Мирон предпочёл бы к вечеру остаться один. В профессиональном чутье Надаву было не отказать: он почти сразу же заметил «хвост» и теперь то и дело поглядывал в боковое зеркало.  — Ты знаешь, что за тобой слежка? — спросил он напряженно, когда они проехали около трети пути.  — Знаю, — ответил Мирон равнодушно, — люди Оханы, так что всё нормально. Надав снова бросил взгляд в зеркало.  — И надолго он устроил тебе этот кортеж? Пока не разберётся с тобой и Озери, — подумал Мирон. Но лучше вам этого не знать.  — Понятия не имею, — ответил он вслух. — Думаешь, он делится со мной своими планами? Надав помолчал.  — Нам дали четыре месяца на окончание операции, — сказал он внезапно, — дело не продвигается, начальство недовольно.  — А что будет через четыре месяца? — спросил Мирон, не отрывая взгляда от дороги.  — Нас с Дороном снимут с дела. Возможно, закроют расследование в связи со смертью Уды и откроют новое — против твоего нового дружка. Дорон отправится на заслуженный отдых, а я… — Надав не договорил. А я буду долгие годы мозолить тебе глаза в «Магеллане», собирался он сказать. А потом сообразил, что Мирона в компании, скорее всего, через полгода уже не будет, потому что Охана к этому времени приберёт его себе со всеми потрохами. Уж столько-то Надав выяснить смог.  — У нас последний шанс, Шахар, — сказал он тихо, — последний шанс засадить Охану в тюрягу лет на десять-двадцать, оставив тебя на свободе и относительно «чистым». Если дело передадут новому следователю, поверь мне, он не будет таким снисходительным, как я. Не станет закрывать глаза на твои грязные делишки с этим головорезом. Это будет Озери номер два, только полный сил, рвения и энтузиазма. Ты готов на это? Мирон даже не соизволил ответить.  — Ты ведь мечтал от них избавиться, — предпринял ещё одну попытку Надав, — до сих пор мечтаешь. Подумай только — когда Уда умрёт и Охана сядет, у тебя будет возможность вести свою обычную жизнь, как и…  — Не будет у меня этой возможности в любом случае, — прервал его Мирон, — забудь. С нормальной жизнью покончено, Надав. И усложнять всё ещё больше сотрудничеством с легавыми я не собираюсь. Особенно после недавнего ознакомления с вашими… методами. Последние слова он произнёс с такой горечью, что Надав понял — Шахар скорее умрёт, чем согласится ещё когда-либо работать на стороне полиции. Твою мать, Дорон, подумал он зло. Потерять моего «золотого» свидетеля ради сиюминутного желания хоть как-то досадить Уде… стоило оно того? Ведь Мирон перед этим почти полностью доверился мне. Да, я всё понимаю, нам стоило его слегка припугнуть — он ведь по-настоящему испугался, встретив тебя. Испугался до такой степени, что дал мне в ту же ночь, лишь бы я помог ему держать тебя подальше… А ведь нужно было мне, дураку, тогда расследование раскручивать, а не гондон на своем члене… Ну да ладно, проехали. Но ты, Дорон? Что случилось с тобой на старости лет, что ты бросил невинного человека на расправу Арику-палачу? Ведь не был ты таким жестоким и мстительным ещё три года назад?  — Тебе не надо закупиться сегодня? — спросил он вслух будничым голосом. — Давай заедем в супер, и я приготовлю что-нибудь нормальное на ужин, а то мне больно в твой холодильник заглядывать в последнее время. Мирон бросил взгляд в зеркало заднего вида, где маячил на заднем плане тёмный «мерседес».  — Хорошо, — сказал он наконец, — закупимся. В магазин отправился Надав, наотрез отказавшись брать у Мирона его кредитку:  — После того как ты признался, что получаешь меньше меня, думаешь, у меня совести хватит? Сегодня я угощаю, Шахар. Впрочем, тележку он слишком сильно не нагружал — несколько отборных стейков, вино, свежих овощей и зелени на салат. Мясо поднимет настроение, а вино развяжет язык. Даже если ничего не выйдет у него выведать сегодня, всё равно лучше хотя бы иногда действовать пряником, а не кнутом. Стейки получились идеально — Надав и сам не ожидал такого успеха. Нежно-розовая мякоть истекала соком, на кухне одуряюще пахло ароматом хорошего жареного мяса, а тёмно-красное, почти чёрное вино, разлитое в бокалы, смотрелось дороже, чем стоило на самом деле. Мирон только брови приподнял при виде этого великолепия.  — Что празднуем? — спросил он, забирая со стойки блюдо со свеженарезанным салатом, чтобы отнести на стол.  — Окончание приёма антибиотиков, — усмехнулся Надав. — Ещё вчера тебе пришлось бы запивать стейки апельсиновым соком.  — Принято. Они отсалютовали друг другу бокалами, пригубили и принялись за еду.  — «Мерс» так и стоит внизу, — заметил Надав, аккуратно разрезая стейк вдоль волокон. — Может, отнесёшь им пару порций? Люди голодают сейчас… или ужинают «маной хамой»*.  — Би май гест, — ответил Мирон, усмехаясь, — в смысле, можешь сам им отнести, если тебя совесть гложет. Надав покачал головой:  — В такую погоду я даже за миллион наружу не сунусь. Как тебе мясо?  — Прекрасно, — искренне ответил Мирон, — если ты всё-таки уйдёшь из органов, всегда можно открыть стейкию.  — Хорошая идея, — Надав отпил ещё немного вина и с удовольствием проследил, что Мирон последовал его примеру. — Откроем с тобой на пару ресторан по соседству с «Магелланом», порадуем наших коллег. Он не особо задумывался о чём говорил — главное было настроить Шахара на расслабленный тон беседы. Под приятный разговор и пьётся лучше. Кажется, его тактика имела свои плоды: Мирон поддерживал лёгкий тон беседы, отшучивался на незлые подколки Гурина, ел, хоть и без энтузиазма, и пил — тоже без особой охоты. Надав болтал обо всём подряд — о работе, о Бернарде, о забавных и не очень забавных клиентах, и незаметно подливал вина — себе поменьше, Мирону побольше. Вторая и третья бутылки уже стояли наготове открытыми на столике рядом, чтобы заменить собой первую, практически пустую. Тарелки опустели, и Мирон поднялся, чтобы отнести их на кухню. Надав с удовлетворением заметил, что того слегка шатнуло. После недавней болезни, рабочего дня и долгого приема антибиотиков иного результата он не ожидал.  — Поосторожнее, друг, — сказал он благодушно, — лучше оставь всё как есть, завтра уберём.  — Уберём? — хмыкнул Мирон, относя тарелки на кухню. — Ты собираешься специально заехать сюда с утра, чтобы посуду мне помыть? Надав отпил большой глоток из своего бокала:  — Заехать? Алё, я ног под собой не чую, Шахар. Сегодня я ночую здесь, на твоём мягком и уютном диване. Мирон только плечами пожал. К огромному сожалению Надава, Шахар всё ещё не дошёл до нужной ему кондиции. Да, он, несомненно, был уже заметно навеселе — и это было видно по тому особому блеску глаз, который отличает пьяных людей от скучных и правильных трезвых. Но несмотря на этот блеск, на более резкие движения, на замедленные реакции, Мирон молчал. Нет, не молчал как рыба — он поддерживал пустую болтовню Надава, улыбался шуткам и прибауткам. Но стоило тому кинуть в поток ничего не значащих слов пробный камешек для более серьёзного разговора — и… И ничего. Мирон словно не слышал его, переводя тему на что-то другое, или просто отшучиваясь. После ужина они переместились в компании третьей бутылки вина на диван в гостиной. Надав намеренно уселся почти вплотную к Шахару, бесцеремонно вторгаясь в его личное пространство. Пряник пряником, но требовалось хоть как-то вытащить того из грёбаного «домика». Игры в молчанку закончились. Мирон откинул голову назад на высокую спинку дивана и прикрыл глаза. Что за долгий, нескончаемый день. После двухнедельного перерыва одиннадцать часов работы за компьютером дались ему намного тяжелее, чем обычно. Вдобавок Бернард своими вопросами на заседании словно взялся вытрясти из него душу. Но самой лишней была, определенно, затея Гурина с ужином. Зря я согласился, подумал он вяло — ведь и слепому было понятно, что он попросту устроит допрос, замаскированный под дружескую попойку. Интересно, учат ли их этим штикам** на полицейских курсах, или же это его личная инициатива? А может, прямой приказ от Озери? При одном воспоминании об этом человеке у Мирона по спине, словно отвратительное ядовитое насекомое, перебирающее цепкими лапками, пробежали мурашки. Даже Арика Лугасси, даже Охану он не ненавидел так, как Дорона Озери. Он до сих пор помнил выражение садистского удовлетворения на лице Дорона, когда его, Мирона, вели в комнату для допросов. Он-то прекрасно знал, что ждёт там Шахара. И предвкушал… Его внезапно замутило, и в ушах резко и тонко зазвенело. Тиннитус, который он заимел после того, как его с Удой чуть не расстреляли в кабинете отчима, время от времени давал знать о себе, особенно в такие вот моменты. Как же не вовремя…  — Мирон? — словно сквозь вату, услышал он встревоженный голос Надава. — Ты меня слышишь? Эй, скажи что-нибудь!  — Я в порядке, — ответил он с трудом. — Долгий день, много вина. Не обращай внимания. Его лба коснулась чужая ладонь.  — Температуры нет. Принести тебе кофе?  — Не надо. Лучше отсижусь немного и спать пойду, — сказал он, не открывая глаз.  — Ну… как знаешь. По голосу Надава было хорошо слышно, что доволен он сложившейся ситуацией не был. Наверное понял, что зря только потратил вечер и деньги на вино и мясо. Интересно, платят ли следователям представительские, и какой у них на это примерный бюджет, подумал Мирон лениво. Звон в ушах потихоньку стих, но голова после выпитого ещё кружилась, так что он и не думал подниматься с удобного места.  — Шахар, — тихо произнёс Надав почти у самого его уха, — послушай меня секунду, ладно? И не перебивай. Сейчас опять начнёт объяснять, почему я прямо-таки обязан начать стучать как дятел, подумал Мирон раздраженно. Ну сколько можно уже, Гурин?  — Не… — начал он, но тот не дал договорить.  — Я просто хотел извиниться. За Дорона в первую очередь. За то, что тебе пришлось перенести в тот день. Я не прошу прощения — тебе самому решать, простить мне или нет. Но я… я извиняюсь. За всё, что… за всё, в общем. Это было настолько неожиданно и беспрецедентно, что Мирон распахнул глаза и неверяще уставился на Гурин.  — Ты это серьёзно?  — Да, — просто ответил тот.  — Ну… спасибо. Надав, оказывается, сидел слишком близко к нему, но отсаживаться теперь, сразу же после высказанных извинений, было бы немного странно, так что Мирон решил пока что потерпеть. Интересно, подумал он, работает ли прямо сейчас прослушка в моей квартире? И если да, то как далеко от мафиозного «мерса» сидит какой-нибудь напарник Гурина и по долгу службы слушает всю ту ахинею, что мы несём весь вечер? Может, стоит предложить Надаву отнести порцию ужина и ему?  — Как ты? — спросил Гурин негромко. — Последняя бутылка была ведь лишней, так?  — Зато по тебе вообще не скажешь, что пил, — сказал Мирон. Это была правда — Надава алкоголь словно не брал совсем. Хотя чему удивляться? Тот мог просто принять абсорбирующую таблетку, чтобы держать голову холодной. Как-никак на работе… Надав слегка подвинулся, меняя положение на более удобное, и теперь его плечо плотно касалось плеча Мирона.  — Почему же, — сказал он, — я, если говорить честно, тоже перебрал немного. Хорошо, что не надо никуда ехать, верно?  — Ммм, — ответил Мирон. От вина, сытной еды и усталости его почти укачало. Тёплый бок Надава усыплял ещё сильнее, диванная спинка под головой была мягкой, как подушка, и он незаметно для себя задремал, слегка привалившись плечом к плечу бывшего телохранителя. Совесть уже полчаса твердила Надаву, что пора отпустить Шахара, объявить вечер закрытым и отправиться на боковую. Он и сам устал за сегодняшний день, да и выпил немало. Допроса сегодня не получится, это ему уже стало ясно: Шахар замкнулся в своем упрямом решении молчать как партизан. И ради кого старается? Ради поганого убийцы, сутенёра и грабителя! Но сдаваться так быстро он просто не мог. Сам же решил сегодня пощады не знать, дожать Мирона. Ведь известно: что у трезвого на уме… Он покосился на соседа по дивану и мысленно вздохнул. Шахар, кажется, уже спал. Лицо его расслабилось и теперь выглядело моложе, чем обычно. Спокойные, а не плотно сжатые губы, и складка между бровями почти разгладилась. Короткие волосы после душа ещё чуть влажные, и Надаву захотелось провести по ним рукой — он помнил, что Мирон любил эту незатейливую ласку, хотя и не подавал никогда вида. Самоконтроль его сегодня оставлял желать лучшего — потому что мысли с делом не разнились, и он, едва касаясь, некоторое время гладил русую сонную голову Шахара подрагивающими пальцами. Тот даже не проснулся. Надо бы его разбудить, озабоченно сказал голос разума. Он пьян и измотан — выжать из него сейчас нужные сведения будет нетрудно. Совесть противилась разуму изо всех сил, твердя о недавней болезни, психологической травме и всякой подобной херне, пока Надав, измученный трудностью выбора, и окончательно потерявший контроль над своими импульсами, вдруг внезапно для самого себя не сделал то, что не следовало делать ни в коем случае. Мирон, кажется, уже начал видеть какой-то сон, когда почувствовал, что его виска что-то касается. Он вздрогнул и разом проснулся. Губы сидящего рядом Надава скользнули от виска вниз, к щеке, тёплая ладонь опустилась ему на затылок, осторожно пропуская волосы сквозь пальцы, и нежно и едва осязаемо огладила шею. Это было весьма неожиданно, неправильно, и вместе с тем — очень приятно. Это прикосновение напомнило ему прежние времена их общения. Когда Надав был всего лишь чересчур тактильным телохранителем, а не жестоким, настырным и беспринципным легавым. Когда ещё не переступил границу, а точнее, целую кучу границ допустимого: не угрожал расправой и тюрьмой, не шантажировал, не науськивал на Мирона своего садиста-начальника… Длинный же, оказывается, у него счёт к Гурину. Какие уж тут извинения. И вместе с тем — вот он, сидит здесь. Не уходит к себе в спальню, не пытается хотя бы отсесть в соседнее кресло. Да что там сидит — практически лежит в объятиях Надава, а тот, уже не сдерживаясь, нежными касаниями поглаживает его волосы, медленно проходит губами вверх и вниз — от скулы к щеке, к уголку губ, и обратно вверх. Это было так странно и уютно знакомо, что Мирон не мог заставить себя остановить происходящее безобразие. Не хотел остановить. Это вино, подумал он. Вино, усталость, ностальгия по недавнему прошлому. Можно бороться с этим — тогда Гурин перейдёт к изначальной цели сегодняшнего вечера, и всё, вероятно, закончится очень печально. А можно расслабиться и позволить себе получить немного удовольствия. Но только сегодня. Надав, не встретив сопротивления, не останавливался. Боясь спугнуть хрупкую удачу, он не рисковал касаться губ Шахара, и покрывал осторожными, лёгкими поцелуями его шею, едва сдерживаясь, чтобы не послать ко всем чертям благоразумие и остатки самоконтроля, и не пометить белую кожу собственническими засосами. Мирон уже не спал, но и не шелохнулся — значит, пока что его все устраивало. Назойливый голос разума шептал, что стоило бы вместо бухгалтерской шеи хотя бы сегодня сосредоточиться на задании: вполне возможно, что удастся всё-таки что-то выпытать у расслабленного и разомлевшего Шахара, если не терять башку, как в прошлый раз. Но в этот момент Мирон глубоко вздохнул, а потом закинул руку ему на шею, другой крепко обнял за пояс, и сам, по своей воле, привлёк к себе, раздвигая требовательным языком жаждущие губы Надава — словно заново знакомясь после долгой разлуки. Это было настолько не похоже на обычное равнодушное поведение Мирона даже в их самые интимные моменты в прошлом, что Надав задохнулся от переполнивших его эмоций. Он и не представлял до этой минуты, как ему не хватало тела Мирона, тесно прижатого к его телу, не хватало знакомой, бешено бьющейся точки пульса на шее, по которой он, с трудом оторвавшись от губ, провёл языком и едва сдержался, чтобы не застонать в голос. Да что же это такое, думал он, чуть ли не до хруста сжимая в объятиях человека, с которым, кажется, сама судьба определила быть недругами. Острота ощущений отдавалась в нём в самом сердце — словно кто-то понатыкал в него горячих многоугольников, и тяжело было дышать от этой остроты — такой силой она била по мозгам. После Мирона у него были ещё партнёры, разумеется — свет не сошёлся клином на бухгалтере, от которого всегда одни проблемы. Были новые партнеры, и был качественный, прекрасный, просто отличный секс. Но секс он и есть секс — не больше и не меньше. Часть жизни, часть рутины, одно из доступных удовольствий… Сейчас всё было не так. Надаву внезапно захотелось оттолкнуть Мирона, вытолкать его силой из своей жизни, отказаться от расследования, от всех точек соприкосновения — уволиться к чертям отовсюду и забыть о Шахаре, как о страшном сне. Но он не мог остановиться. Не сейчас, когда всё в нём дрожало, как тонкая струна…  — Мирон, — прошептал он в губы лежавшего под ним — и как они так успели? — Мирон… что ты со мной делаешь, господи… Его член стоял болезненным колом, и он, не особо осознавая что делает, вжимался им в бедро Мирона изо всех сил, надеясь хоть так немного облегчить мучительное возбуждение. Будь под ним кто-то другой, Надав давно свернул бы всё к полноценному сексу — тем более, что не первый-то раз, и Шахар уже знаком с процессом в целом. Но после их последнего раза и катастрофических событий, за тем последовавших, пытаться перейти к чему-то более радикальному он не решился. Он до сих пор расплачивался за то, что после той ночи лепил ошибку на ошибке. Не сдержаться сейчас — значит, потерять последние крупицы доверия к себе у Мирона. Если таковые, конечно, ещё остались. Винные пары почти испарились, и теперь Мирон был настороже. Нет, прекращать начатое он не собирался — тело настойчиво требовало разрядки и не понимало, какого хера мозгу надо думать, когда им так хорошо. Но и окончательно расслабиться не получалось. Напряжённые, полные яростного надрыва поцелуи Надава раздразнили его, и он отвечал с не меньшим жаром, стараясь не думать о том, что они вообще такое творят в квартире, которую пасут сразу две противоборствующие организации — полиция и люди Оханы. Если сегодня здесь есть прослушка, то много же интересного они услышат, мелькнула мысль на грани сознания, но тут же он её отбросил — вряд ли Гурин осмелился бы на такое, зная, что кто-то в эту минуту слышит все звуки, происходящие в комнате. Руки Надава проникли ему под домашнюю майку, заблуждали под ней, ласково оглаживая торс и спину. Мирон, до сих пор не привыкший к подобным нежностям, замер, заново привыкая к полузабытым ощущениям. Не то, чтобы ему это не нравилось. Но… Постепенно он расслабился. Не до конца, разумеется: в его положении было бы крайне глупо и опасно повторить ту же ошибку дважды. Доверившись в прошлый раз Надаву, поверив, что тот и правда вытащит его из цепких когтей Дорона Озери, Мирон сам, своими руками довёл себя до пыточной камеры. Больше этого не повторится. Несмотря на накал страсти, Надав никак не пытался форсировать события — они так и оставались полностью одетыми. Даже сквозь несколько слоев плотной ткани Мирон прекрасно ощущал твёрдый, хорошо знакомый ему орган Гурина. Тот не делал никаких действий, чтобы возобновить близкое знакомство, и хорошо, что так, потому что каждый раз, имея дело с чужим членом, он не мог отделаться от ощущения сюрреалистичности происходящего. Надав вылизывал его рот и язык, что-то горячечно шептал, ахал, когда Мирон, отвечая на поцелуи, проходился губами по шершавой от вечерней небритости шее, подбородку, и втягивал их обоих в очередной сумасшедший поцелуй. «Сухая езда» определенно приносила свои плоды — особенно после длинного периода, когда Мирону было не до плотских радостей даже в одиночку, но Надав, видимо, созрел-таки до более решительных действий. Не отрывая слегка безумного взгляда от лица Мирона, он завозился с их одеждой внизу — и Шахар почувствовал, как его собственный вздыбленный член выпрастывают наружу, как тесно прижимается и трётся о него чужой, горячий и гладкий орган — в столь непристойном и неправильном соседстве внутри обхвата чужой ладони, что от одной мысли об этом он застонал в голос, впервые за всё время дав волю напряжению. Им обоим хватило всего лишь нескольких движений — видно, не только Мирон был на пределе. После долгого перерыва оргазм словно выпотрошил его, вывернул наизнанку, и оставил голову лёгкой, гулкой и пустой, как детский барабан. Над ухом коротко вскрикнул Гурин, всем весом наваливаясь на него, и замер, содрогаясь в такт выстреливающей тёплой сперме. Называется, устроил допрос, думал лениво Надав, поглаживая чуть влажную от пота спину спящего Шахара. Ну и как, стоило ли оно того? — спросил насмешливо голос разума, и Надав честно ответил самому себе: ещё как стоило! В эту минуту ему было плевать на всё: на полицию Израиля, на всю израильскую организованную преступность, вместе взятую, на свою карьеру, на мутные планы Дорона. Бросить всё и быть с Мироном, подумал он в посторгазменном мареве, прекрасно зная, что завтра, при свете дня, эта мысль будет выглядеть не просто нелепой — безумной. Но сейчас, держа Шахара в своих объятиях, можно было и помечтать. Представить, как они являются вместе в офис, как он при всех невзначай касается бухгалтера на совещании… да что там — беззастенчиво обнимает того за талию, привлекая к себе — а потом на глазах изумленной публики засовывает тому свой язык в рот в глубоком и непристойном поцелуе, а Мирон тает и покорно сдается, стыдливо пряча глаза от замдиректора — да, нереально, но мечтать не вредно, так ведь? И приятнее всего, пожалуй, было представлять себе лицо замдиректора в этот момент, потому что особое отношение Илая Кремера к его закадычному дружку не заметил бы только слепой. Надав почти спал, но при этой мысли — последней до того, как сон сморил его окончательно, его губ коснулась лёгкая и очень счастливая улыбка.