the last

      Донхеку никогда не нравилось жить — небесный купол давил, а облака постоянно плакали, кислотными каплями оседая прямо на коже. С раннего детства все толкало на смерть, даже то простое, что никто не говорил ему не пихать пальцы в розетку. Сам додумался, понимая, что электричество кусается побольнее собак и не будет щадить маленького мальчика. Из него хотели вырастить идеального человека, главу семейства, мужчину и отца, но ничего не получилось. Донхек был маленьким и слабым, но правда старался угодить, чтобы в нем не разочаровались. Видно судьба у него такая — все портить, а что нельзя испортить — уничтожать.       И что будет с ними? Что будет с самим Марком, который попросил его не умирать из-за глупого компота в столовой и недокрашенных стен? Донхек рано или поздно исчезнет, но почему-то желание с каждым днём притупляется, и это даже не из-за терапии, потому что таблетки всегда оказываются в толчке. Марк для Донхека стал кем-то очень важным, чье имя носишь в сердце без стыда и лишнего пафоса.       — Я бы остался, — кивает Донхек, мотая головой и прикрывая глаза. Марк только что сломал его волю, разнося на щепки привычной уклад жизни. Это было ново и непонятно, как и все то, что терзало душу Донхека при взгляде на старшего. Будто зажжённой спичкой водят перед носом, в то время как ты облит бензином. Донхек думает, закусывая губу и обводя глазами острое лицо Марка, после чего тихо выдыхает: — Я бы не хотел умирать, пока не обниму тебя.       Марк обхватывает плечи руками и тихо смеется:       — Давай это не будет последним, что ты сделаешь перед смертью, — предлагает Марк, протягивая к нему руки. Он подходит ближе. — Обниматься можно не один раз, правда?       Он подумал, что это было бы неплохим вариантом, если это даёт им обоим какое-то тепло. Какой-то смысл.       Донхек усмехается и падает в чужие руки, смыкая свои за спиной Марка. Уже давно его никто так бережно не касался, поэтому младший может только прикрыть глаза и насладиться этим ярким моментом. В какой-то степени это было странным, если бы Донхек полез так обниматься до своего самоубийства, то его бы засмеяли. Интимно это было слишком, сразу много мыслей в голове начинало крутиться. И желание никогда не отпускать все громче кричало в голове, но отпустить рано или поздно придется.       У Донхека в волосах ветер, а под руками чужое тепло, и он думает, что это правильно. Только ещё младший понимает, что ему стоит сходить в душ, хоть как-нибудь вымолить пять минут на помыться, иначе он просто задохнётся в этой грязи. На руках осела рабочая пыль, под ногтями кусочки штукатурки, а в поры лица забился весь яд краски.       — Я, наверное, не слишком вовремя, — как-то неловко начинает Донхек, не выпуская Марка из своих рук. — Но от меня определенно воняет, и я очень-очень хочу сходить в душ. Поможешь?       Марк тихо смеется. Он тоже не отпускает Донхека, чувствуя ветер спиной. Но не там, где его касаются руки младшего.       — Конечно, мы оба с тобой чудесно пахнем, — говорит Ли.       Они стоят так еще немного, будто одни на всем холодном недружелюбном свете, а потом небо снова начинает затягиваться. Где-то вдалеке грохочет гром.       — Надо возвращаться, — с досадой говорит Марк. — Если захочешь, мы придем сюда снова, — предлагает Ли, отстраняясь и заглядывая в глаза младшего. Его взгляд заметно потускнел за это время. Но в нем еще была жизнь без капли горького безумия. Только бесконечная тоска.       Они ждут отбоя, чтобы пройти в душ.       — Сходи первый, я тут покараулю, — говорит Ли. Он понимал, как может быть некомфортно в первый раз мыться без замка на двери. Ему в свое время не хватало человека, который мог бы подержать дверь.       — Спасибо, — улыбается Донхек, быстро скрываясь за дверью. Если бы не Марк, то он бы никогда не вымылся, даже боясь думать про душ без замка. Конечно, меры безопасности это хорошо, но без должного уединения было не слишком комфортно. Донхек полностью доверяет старшему, но все равно торопится, чтобы не доставлять тому лишних проблем. Он слишком многое сделал для Донхека, и младший не знал как отплатить.       Вода все такая же мутная, но хотя бы отмывает старую грязь — уже хорошо. Донхек теперь не будет таким темным, может даже удастся и из головы всю черноту вычистить. Не выходит, к сожалению. Зато к Марку он выходит свежий, с запахом какого-то дешёвого хозяйского мыла. Марк будет пахнуть также через какое-то время, и Донхек терпеливо ждёт около двери душевой. Теперь младший будет радоваться даже таким бытовым мелочам, которые у него вероломно отобрали, счастливо улыбаясь из-за своего приятного запаха.       — Если боишься, можешь постоять внутри, — говорит Марк, высовываясь и придерживая полотенце на бедрах.       Темный коридор, в котором уже был погашен свет, не внушал доверия. Душевая была неподалеку от их палаты и совсем в другом конце отделения от ординаторской.       Марк оставляет дверь приоткрытой и спешит запрыгнуть под теплую воду.       — Мой самый любимый момент дня, — чуть громко говорит он, на случай, если Ли решил остаться снаружи и посторожить.       Но Донхек тихо заходит внутрь, отворачиваясь от Марка и рассматривая плитку на стене. Стесняться ему нечего, а вот бояться — есть. Вдруг какой-нибудь психованный сейчас выйдет да загребет к себе? Или врач… Донхека от одной мысли об этом передёргивает.       — Согласен, — мычит утвердительно Донхек, неловко теребя край рубашки. — Мне кажется это в целом самый хороший момент здесь. Хотя ещё были сладости от Джемина, — усмехается Донхек, вспоминая о том, что у них ещё что-то осталось.       Марк тихо смеется где-то у него за спиной. Слышится шум воды и то, как от ветра трясется стекло. Совсем скоро по нему начинают стучать крупные капли.       — Вот тебе и июнь, — бормочет Марк, пока шуршит одеждой и одевается. Он вытирает за ними пол от лишней воды. — Кстати, о сладостях. Если с ужина остался кипяток, можем попросить его и поесть сладкое с теплым, — предлагает он, открывая дверь для младшего.       — Поверить не могу, что из всех возможных вариантов, меня подселили к тебе, — воодушевленно говорит Донхек, оборачиваясь на Марка и внимательно его разглядывая. — Я все ещё подумываю, что ты просто иллюзия. Как-то не слишком все это правдоподобно.       Донхеку кажется, что только после своей неудачной смерти он начал жить. И это осознание будоражит его, заставляя сомнения всколыхнуться в груди. Может все до этого было просто неправильно? А сейчас Донхек попал на свое место, в свою среду, и эта строгая дисциплина и ущемления научат его настоящей жизни. Он определенно запутался, поэтому скрывает смешок за кашлем, чтобы Марк не подумал, что он точно сошел с ума.       — Не думаю, что у тебя началась шиза, — смеется Марк — Я не призрак, мы только обнимались на крыше, — он ставит кружки с горячей водой на тумбочку и пальцами тащит сумку, доставая оттуда пакет с вкусняшками. — Угощайся давай, — говорит Ли, делая пару теплых глотков и мыча от удовольствия. — Все-таки я понял, что теплая вода — это лучшее, что есть в жизни.       Донхек вновь соглашается, потому что сейчас даже теплую воду трудно достать, а у них такой пир. Младший запивает сладкое, благодарно посматривая на Марка и активно размышляя над всем случившимся. Он сейчас в больнице, где его должны лечить врачи, но вместо этого странным образом лечит подобный Донхеку. Неизвестно когда его выпишут, но мысли о будущем заметно начинали напрягать, поэтому Донхек будет стараться жить настоящим моментом.       — Слушай, а ты все это делаешь для меня за просто так или ждёшь в будущем отдачи? — спрашивает Донхек, склоняя голову набок. Он знает, что ничего не сможет отдать взамен, ведь ничего у него и нет. — Или, может, тебе наскучило все и ты решил помогать всем нуждающимся безвозмездно? А я так, просто под руку попался… А может ты готовишься к побегу, а меня возьмёшь в заложники?       У Донхека в голове много идей, но он озвучивает только несколько. И все они звучат не слишком правдоподобно, потому что младший просто хочет вытянуть правду. Чем же себя развлекать, как не дискуссиями и разговорами?       Марк поднимает глаза и тихо смеется.       — Я не хочу требовать что-то в ответ, — признается он. — Просто когда я только пришел сюда, мне никто не помогал. Мне бы не хотелось, чтобы ты был таким. Не хотелось бы наблюдать, как это место разрушает тебя. Плюс ко всему, — он садится поудобнее. — Мы парни и ровесники, вот я подумал о том, почему бы нам не подружиться.       — Хорошо, я поверю тебе, мистер добропорядочность, — усмехается Донхек, вновь отпивая из своей кружки. Он больше не смотрит на Марка, лишь задумчиво кусает губы.       С Донхеком никогда не хотели искренне дружить, и это, наверное, печалило его до какого-то момента. А потом он просто решил не думать об этом, находя друзей в книгах и мемах с котиками. И сейчас появился Марк, который решил раскрасить цветной акварелью серые будни Донхека. Только вот Марк не знает, что вся жизнь младшего уже перечеркнута вдоль и поперек белым восковым мелом — акварелью так просто тут не нарисовать счастье.       — Я хочу с тобой дружить, — подаёт Донхек голос. — Было бы пафосно поклясться на крови, но сам знаешь, что это будет затруднительно здесь. Поэтому давай просто пожмем друг другу мизинцы? — Донхек весело хихикает, переползая на чужую кровать. Ему терять уже нечего.       — Знаешь, я бы и не рискнул на крови клясться — отсюда в инфекционку нас точно не переведут, а помирать от какой-то заразы в психоневрологическом диспансере мне не прельщает, — признается Марк, но быстро становится серьезным, когда садится лицом к Донхеку и подает ему мизинец.       У них словно свой мир. Да, с дерьмовыми завтраками. Зато с запахом краски, сигарет и свежим ветром тайком на крыше. Наверное, для них двоих это даже что-то значило.       — Друзья? — Марк немного улыбается.       — Друзья, — кивает Донхек, чуть сжимая своим пальцем чужой мизинец, после и вовсе убирая руку.       Да, у них правда был свой мир в этом забытом богом месте. Здешних людей давно покинуло все святое: вера, смысл, надежда. А у Донхека в груди что-то расцветало, щекоча его ребра.       — И как ощущения? Каково быть моим первым? — спрашивает Донхек без всякого подтекста, довольно болтая ногами в воздухе.       Марк негромко смеется, смотря на младшего. Он не казался инфантильным, напротив — каким-то слишком взрослым для своего нежного возраста.       — Непередаваемое чувство, — признается он.