v.
18 апреля 2020 г., 03:16
Жизнь чертовски хороша, когда рядом нужные люди. Неизвестный
Тут никогда не было тихо, и Донхек понял это с первых дней, когда в столовой его изучали странные личности: кто-то дёргался и бормотал себе что-то под нос, кто-то плакал и хрипел, а некоторые и вовсе смотрели с ненавистью и желанием причинить боль. Но никто никогда не молчал. Только Донхек и Марк ели в тишине, хотя младший не назвал бы это едой. Впихивал в себя кашу молча, осматривался в поиске безопасного угла тоже молча, жался к Марку. Спасения здесь не было, выписывали редко, если все было хорошо, но хорошо здесь быть не могло. Снова завтрак, снова привычная толпа у раздачи и Марк рядом. У Донхека в руках красный пластмассовый поднос, изношенный и с отколотым краем, кажется, у него была богатая история. Может кто-то им дрался или защищался от чужих ударов. Иногда приятно было придавать значение незначительным вещам, наделять их жизнью, прошлым и будущем, использовать в настоящем и рассматривать. Донхек был уверен, что начинает сходить с ума в этой нагнетающей обстановке. Сегодня снова что-то идёт не по плану врачей и «заключённых», которые сидят все одинаковые в белом да едят одинаковую клейкую кашу. Не все одинаковые, замечает Донхек, одно пятно выделяется и встаёт на центральный столик, сбрасывая с поверхности подносы и что-то неразборчиво крича. Донхеку страшно, правда становится страшно, он смотрит на это представление с ужасом и вжимается в бок Марка. Марк молча отвлекается от еды. Такое редко происходило здесь, но когда происходило, все реагировали вяло, а санитары быстро успокаивали буйного ударами или шприцами. Иногда, когда пациенты не хотели есть, их привязывали к стулу. Ли оглядывается по сторонам в поисках опасности и просто приобнимает Донхека, осторожно помогая встать из-за стола. — Только тихо, — просит он, пользуясь шумом. Они уже почти выходят, когда позади слышится оглушительный хруст. По позвоночнику пробегается холодок. — Не оборачивайся, — Марк почти приказывает, но его голос сиплый. — Идем, — он толкает Донхека на выход, быстрым шагом направляясь к палате. Пусть они и были уже довольно покалеченными, новые травмы получить было достаточно просто — психика ослаблена и уязвима. Донхек подрагивает, боясь сейчас совсем впасть в панику. Сзади кто-то себя убил, в гребаной столовой, кто-то взял и свернул себе шею — и это не какой-то сон. Донхеку страшно, он жмурится, пытаясь не раскиснуть и не заплакать позорно. — Какого хрена, Марк? Это… Это разве нормально? — шепчет он испуганно, обнимая себя за плечи. — Почему ты такой спокойный? Донхек всегда хотел умереть, но видеть чужую смерть — нет. Это было неестественно, мозг отчётливо подсказывал Донхеку, что самоубийство против природы, а значит должно пугать. Пугал лишь тот факт, что кто-то может устроить представление и безнаказанно исчезнуть, а других заставить страдать. Донхеку страшно, что будет дальше, если вообще будет. Марк усаживает его на кровать и садится на корточки перед. Он долго смотрит на испуганного Донхека, пока из столовой доносятся плач. Ужас пронизывал до самых костей. — Послушай меня, Донхек, — он сглатывает, хмуря брови. Ли понимал, что после такой ситуации с ними могло произойти буквально все, что угодно. — Они будут смотреть, но не пей таблетки. Спи больше, но без таблеток, чтобы всегда просыпаться. Пожалуйста, — его голос срывается. Марк не плачет, но его состояние уже пограничное истерике. Он тяжело сглатывает. — Ты можешь убить себя в любой момент, для этого хватит курса этих таблеток, что они дают, но останься, — просит Ли. — Останься. Это кончится. — По койкам, — санитар в белом костюме предстает призраком. — У нас отбой, — он захлопывает дверь, а потом запирает ее на ключ. Марк подскакивает, все еще держа ладонь Донхека. Донхек сжимает чужую ладонь крепче, тоже подрываясь, чтобы прижаться к груди Марка. Младший мотает головой, лбом вжимаясь в его плечо сильнее, а потом загнанно шепчет: — Я не буду убивать себя, нет, только не оставляй меня… Донхек поднимает блестящие глаза на Марка, хоть в полутьме сложно было что-то различить. Между ними нечто более серьезное, чем простая делёжка палаты, что-то на уровне чувств и инстинктов, немое понимание и принятие. Донхеку нравится это, а ещё ему симпатизирует Марк как человек. Либо он слишком сильно привязался, хоть в первый день четко дал понять, что дружить не намерен. Свое же слово нарушил, сейчас мягко прижимаясь к теплу. У Марка дыхание так предательски захватывает. Чувствовать что-то так непривычно, ведь даже когда ужас уходит на второй план, становится очень пусто. Он заглядывает в чужие глаза, долго смотрит, будто пытается найти там что-то. Донхек не знает, что делать, как жить дальше (да черт возьми, никто здесь не знает), но Марк все равно находит там покой. Он порывисто пропускает пальцы через чужие волосы, гладит затылок немного нервно — его руки очень напряжены и немного подрагивают. Каждую секунду он проверял свой рассудок. Свихнуться было очень страшно. — Донхек, — зовет он негромко. Его голос все еще сиплый из-за того, что он нервничает, а глаза широко распахнуты. — Если мы сойдем с ума, то только вместе, — просит он уже шепотом, наклоняясь, чтобы поцеловать младшего. У Марка сухие губы, но он делает это нежно — сминает чужие, мягко чмокая и целуя, пока тишина и темнота окутывает их со всех сторон. Донхек снова мелко подрагивает, но уже не от страха, а от странного чувства в животе. Он аккуратно обводит чужое лицо ладонью, податливо приоткрывает рот и закрывает глаза. Донхек не целовался никогда, но сейчас почему-то уверен, что нужно делать. Он готов сойти с ума, готов плавиться в чужих руках и целовать чужие губы. Марк определенно был соткан не из земной материи, потому что настолько хорошо рядом с ним быть не могло. Донхек начинает сомневаться в том, что раньше было правильно и нет, потому что теперь у него была одна религия и один бог — Марк. Младший не знает, что будет дальше, но он будет готов принять любой удар, лишь бы губы Марка коснулись его ещё раз. Не важно как, пусть это будет даже смазанный поцелуй по щеке, главное, чтобы они могли жить. Пусть так, неправильно и мало, но зато вместе. Донхека разрывает на части, и Марк его лучшее успокоительное. — Давай ляжем вместе сегодня, — просит Ли, когда, кажется, через вечность они отрываются друг от друга. — Никто не зайдет до утра, — Марк говорит негромко, трогая волосы Донхека и рассматривая его лицо. В кровати они доедают последние угощения от Джемина и просто лежат, смотря в потолок. В какой-то момент Марк осторожно касается ладони Донхека сперва кончиками пальцев, а потом берет ее, крепко сжимая. — Не хочу спать. Боюсь просыпаться, — говорит Марк. С улицы светят фонари, а решетка на окне бросает полоски теней на потолок над их кроватью. — Боюсь проснуться в белой комнате со связанными руками и понять, что это все был мой бред из-за таблеток, — он резко садится. — Я же живой? Ты можешь меня коснуться? Ты… чувствуешь? — Ты сам говорил мне, что ты не призрак, — ласково шепчет Донхек, сжимая ладонь Марка в ответ. Он подносит ее к своему лицу и целует костяшки, слабо улыбаясь. — Я чувствую, Марк. Ты живой, как и я. Донхек правда не знает к сожалению или к счастью. Было два исхода, и они оба выглядят благополучно. В одном из них Донхек умирает, а во втором они с Марком дружат. Только то, что происходит сейчас, пугает. Завтра правда может что-то случиться, Донхек чувствует, поэтому Марка отпускать не хочет, закидывая на него ногу и прижимая теснее. — Мне ни с кем ещё не было так хорошо, как с тобой. Это, наверное, так жалко выглядит со стороны… Мы ведь не должны тут находиться, но мы здесь. Это удивительно, правда? — шепчет Донхек, продолжая оглаживать чужую руку, будто бы пытаясь успокоить. Он не уснет, точно не сегодня, а потом будет следовать указаниям Марка, но себя Донхек больше не потеряет. — Жизнь — очень странная штука, — заключает он, поднимая руку, чтобы обнять Донхека за плечи. Он утыкается носом в его макушку, пытаясь прочувствовать все вокруг: легкий сквозняк от окна, ночами заставляющий кутаться в тяжелое шерстяное одеяло, волосы Донхека, которые от жесткой воды стали сухими, запах лекарств и ощущение этих белых стен. — Представь, если бы все было иначе… мы бы встретились где-нибудь во дворе, гоняли бы на великах, ели чипсы и пили дешевое вино из картонной коробки, — рассуждает он. — Но мы здесь.
