the last

      В жизни Донхека было много разговоров ни о чем — о будущем, школе, красивых цветочных горшках, которые так любила его мать и каждый раз обставляла себя растениями и медитировала. Она была странной, и Донхек делится этим с Марком. Они успели обсудить многое, придумать сотни исходов их лечения, тихо посмеяться с каких-то глупых шуток из, казалось бы, прошлой жизни. Донхек бы не сказал, что его смешат те старые вещи, над которыми не принято смеяться, но сейчас он почему-то утыкается в шею Марка и пытается сдержаться.       Если бы они познакомились до больницы, то Донхек точно прошел бы мимо. Марк самый обычный, ничем не цепляющий при первом взгляде, но такой чертовски родной. Их связало одно — смерть, — и теперь никакие таблетки и наказания не смогут их разлучить. Донхек больше не хочет переступать черту, за которой лежал вымышленный ад. Он хотел переступить только через себя, дать волю чувствам, которые утратились в ходе ежедневного саморазрушения, но не мог. Ещё не время.       Сон незаметно утягивает его на середине рассказа, на который Марк не просил ответов — и слушать было достаточно. Донхек правда не хотел спать, потому что просыпаться будет болезненно, но он не удержался. День был тяжёлым, ломая многотонным грузом плечи Донхека, заставляя осесть в землю.       Он уснул с Марком, но утром его не оказалось рядом.       Кто ищет, тот всегда найдет? Донхек никогда не вдавался в размышления над этой фразой, но теперь, боже, пожалуйста, пускай Марк найдется и никогда больше не исчезнет прямо из-под носа. Донхек подрывается с кровати резко, и в голове отдает неприятной пульсацией. Он это переживет, лишь бы сейчас найти то самое, нужно и родное.       В коридорах тихо. Кажется, все были напуганы этой внезапной смертью, либо их просто запугали санитары. Донхек не боялся, хотя глубоко в душе отчаянный скулеж готов был вырваться из его горла. Он не позволит себе упасть до такого, осторожно пробираясь в конец крыла. Донхек найдет, а если не найдет, то всех заставит пожалеть. Кажется он сходит с ума, и это сумасшествие можно вылечить лишь одним человеком.       — Я не говорил с ним, — слышится глухой голос из-за угла. В закутке, на лавочке сидел Марк, а рядом с ним стояли два санитара, делая какие-то пометки в бумагах.       — Ты знаешь, что это значит, Марк, — говорит один из них с фальшивой досадой. — Ты все еще болен. Ты убил человека, Марк, — говорит мужчина, надавливая на его эмоции. Заставляя поверить в это. Заставляя Марка начать выходить из себя.       Ли уже хочет ответить, когда видит Донхека за их спинами. Они пересекаются взглядами и Марк медленно мотает головой, показывая Донхеку не приближаться — иначе будет только хуже.       Их психоделическая идиллия разбилась об реальность слишком быстро. Марку не хватило тех ночных разговоров, когда к каждому звуку за дверью прислушиваешься с особой чуткостью, но не прекращая наслаждаться негромким голосом младшего.       «Как все быстро закончилось», — думается ему, когда один из санитаров оборачивается.       — Иди завтракать, Донхек. Нам с твоим другом нужно поговорить.       Донхек поджимает губы, понимая, что нужно подчиниться. Если их обоих запрут в белой комнате, то тогда смысла вообще не будет ни в чем. Донхек жмурится, чтобы не расплакаться прямо здесь, и быстро разворачивается. Он умрет без Марка, не протянет ни секунды, особенно в этой пугающей столовой, где еда все такая же мерзкая. Донхек не знает, что делать, поэтому приходится смириться и существовать дальше. Хотя бы день побыть здесь одному, а потом всё само придет, он не умрет и не исчезнет, дождется Марка и все будет хорошо. Реальность и правда сука, раз решила все сломать. Будто бы дунула на карточный домик, и он разлетелся, разбрасывая свои шестерки и короли по ветру.       Еду он не съедает, зажимаясь в угол и оглядывая противную кашу. У него не будет сил, но плевать, на все плевать. Его зацикленность на одном человеке поможет ему не сойти с ума, а потом все встанет на свои места, обязательно встанет и все мучения Донхека вознаградятся дальнейшей прекрасной жизнью…       Донхек впервые мечтает жить, тоскливо оглядывая соседнюю пустую койку.       Марка нет до конца дня. За окном стремительно темнеет, только вот в белой комнате свет никогда не приглушали, а от того и время теряло свой смысл.       Марк откидывает голову на мягкую стену. Бросаться проклятиями было бесполезно — никто не услышит. От него давно хотели избавиться, вот и получили шанс. Марк точно знал, что не разговаривал с тем самоубийцей, а тем более и не подталкивал его на то, что он сотворил вчера утром.       Однако его в этом почти убедили.       Малая часть его разума, которая говорила мягким голосом (прямо как у Донхека), еще старалась сохранить здравый смысл. В этой комнате, которая была уже далеко не белой, потому что отмыть можно не все и не всегда. Так же с душой, наверное.       Марк уже не был уверен в том, насколько он может доверять самому себе.       Он не знает, сколько проходит минут, часов, дней. Он не знает, сменился ли за окном месяц или все так же стоит июнь. Знает только, что в еду подмешивают таблетки, потому что он почти все время спит — сам старается. Сон здесь всегда был лучшим лекарством, тем более, чтобы убить время.       Кажется, проходит вечность. Марка тошнит, когда два санитара держат под руки, вытаскивая на улицу. Он морщится от естественного света — на улице светило солнце. Желтые мазки падали на пол полосками.       Санитар толкает знакомую дверь. Это та самая душевая — только в ней была еще одна комната за дверью. раньше там стояла каталка, но теперь было пусто.       Ремни его смирительной рубашки завязывают позади спинки стула — детского, с какими-то оленями, прямо как у них в столовой. Прямо там, где Марк какое-то время назад убил человека.       Его снова оставляют одного. Марка пару раз тошнит на пол желчью, потому что санитары трясли его слишком сильно. Он прикрывает глаза и откидывают голову, морщась. Он снова теряет ход времени — голова тяжелая и адски болит.       Но когда глаза открывает в следующий раз, на улице уже темно, а Донхек валится прямо к его ногам, больно ударяясь коленями о кафельный пол.