vii.
18 апреля 2020 г., 03:16
Суки... если я терплю - не значит, что мне не больно. Неизвестный
Донхек также потерял счёт времени, потому что без Марка секунды растягивались в часы. Не было человека, с которым можно поговорить, пойти на стройку, покурить на худой конец. Были только молчаливые стены, которым Донхек шептал, что скоро все наладится. Они не могли ему ответить, но несли в себе невероятно долгую и мучительную историю сотен жизней, который в этих стенах либо умирали, либо сходили с ума окончательно. Донхек не хотел ни того, ни другого, но почему-то мыслительный процесс уже было не остановить. Как же ему сейчас хотелось лечь в свою родную кровать, выпить молока с печеньем и отбросить ужасные мысли про смерть подальше. Если бы он знал, что за неудачные попытки бывает, то сразу же начал ценить свою жизнь. Но теперь был Марк. Без него Донхек не уйдет, не бросит, попытается спасти, даже если сам не сможет. Потому что Донхек не успел с ним поговорить, не успел сказать, что он будет любить его, но только не мертвого. Они должны выжить здесь, а потом уже можно будет решать. Донхек правда старался спать самостоятельно, чтобы слышать все шумы, которые его окружали. Ночью слишком часто ходили врачи, заставляя напрягаться. Донхек не мог с кем-либо драться, потому что будет только хуже, да и слишком слабым он стал для отпора. Марк бы помог, он уверен. Но его здесь нет. В одну из таких ночей дверь тихо открывается, заставляя Донхека приоткрыть сонные глаза. Он не слышал шагов, но отчётливо видит тень, которая нависает над ним. В руке что-то зажато, и Донхек думает, что пришел не санитар, а его смерть. Но нет, к сожалению, закончится все так просто не могло. Не здесь и не сейчас, определенно, поэтому под кожу резко входит игла, заставляя вскрикнуть. Донхек мечется по кровати, пытаясь сбросить с себя мужчину, болезненно вкалывающего что-то в его шею. Ему страшно, безумно страшно, когда тело становится ватным, а любое сопротивление угасает. Он хочет убежать, но его ноги больше не принадлежат ему — только частицы разума, который подсказывает, что ничего хорошего больше его не ждёт. На коленках лопается тонкая кожа, когда Донхека швыряют на пол. Как ненужный мусор, неизлечимо больного, которого проще сейчас уничтожить. Руки дрожат и не слушаются, но он не сдается, старается хоть за что-то зацепиться пальцами. Донхек хочет улыбнуться, когда видит Марка, но лишь тяжёлым грузом валится на пол. Их началу хотят положить конец. Марк тихо мычит, постепенно приходя в себя. Адреналин дал ему немного сил, чтобы двигаться. Младший выглядит болезненным и напуганным, а еще они оба вздрагивают, когда дверь позади захлопывается. Никто не придет. Здесь все были либо пособниками, либо подстрекателями, а пациенты наверняка заперты в палатах, чтобы не подглядывали. А они вдвоем здесь. Где кафельный пол и большие окна, только вот солнце больше не светит. Марк совсем по-другому представлял свою смерть. Он был глупым ребенком, он не хотел убивать себя. Он хотел жить. Жить по-настоящему. Но теперь, когда такой шанс наконец появился, его почти тут же отбирают. Марк прочищает горло, чтобы появился голос. И он звучит гораздо увереннее, чем он мог предположить: — Отпустите его. У вас есть я, — говорит Марк, облизывая губы. Все потребности отошли на второй план, когда речь шла о безопасности Донхека. Он был обязан выбраться отсюда — с Марком или без. Никто не собирается говорить с психом, а уж тем более выполнять его просьбы. Врач, который притащил сюда Донхека, улыбается скверно, оглядывая Марка. Донхек тем временем пытается встать хотя бы на четвереньки, цепляется за штаны старшего, испуганно глаза округляя. Им конец. Но Донхек готов был пожертвовать собой ради Марка, ровно как и он. Мужчина подходит ближе, лёгким движением хватая Донхека за руку и приподнимая его над полом. Протаскивает вперёд, чтобы Марк видел всего Донхека, а после со смешком отпускают назад. Он бьёт щекой об холодный кафель, и это почти действует как отрезвляющая пощёчина, только менее болезненно, будто бы кожа потеряла чувствительность. Попытки Донхека встать прерывает нога, которая метит парню в живот. Он болезненно стонет, сворачиваясь в позу эмбриона. Нет, так не должно быть, его не должны грубо хватать за волосы, не должны стаскивать рубашку и мерзкими пальцами продавливать кожу до синяков. Донхека ставят на колени, заставляют смотреть на Марка, делают больно, больно, больно. Это не больница, это тюрьма, даже хуже. Донхек непроизвольно начинает плакать, пытаясь не смотреть на Марка. Его хотят вывести на эмоции, может, на признание преступления, которого он не совершал. Донхек не может отойти от успокоительного, которое сковало его тело в невидимую смирительную рубашку. И страшно не это, страшно то, что вскоре врач достает скальпель, наконец-то налюбовавшись красивым молодым телом. — Мы вас отсюда никогда не выпустим, — смеётся мужчина, ласково надавливая скальпелем на чужую грудь и собирая капельки крови остриём. Донхек дёргается, начиная дышать загнанно. Его сейчас прирежут, и эта не та смерть, которую он хотел. — Вам и жизнь не нужна, ребятки, так давайте, вкушайте ежедневную смерть. Только для начала скажи, Марк, что мне написать на твоём дружке…? — Заткнись! — Марк кричит настолько громко, что едва не теряет голос с первых секунд. Он вырывается, ерзая на стуле. — Донхек! — он чувствует как из глаз брызгают слезы, словно он чувствует чужую боль. Но ему было действительно больно. Он забывается, теряется, в глазах темнеет. Он не знает, сколько это длится, сколько он вынужден смотреть на Донхека. Возможно, все не так страшно, ведь им не нужны лишние трупы, тем более с такими порезами, зато помучать они умеют. В какой-то момент Марк дергается настолько сильно, что его плечо болезненно хрустит. — Донхек… — по его лицу катятся горячие слезы: он уже упал на колени от того, как сильно шатал стул, но вырваться из рубашки не мог. — Донхек, — он хмурится, часто моргая, будто приходя в себя от резких движений снова. Донхек чувствует, что по его коже пишут его же кровью. Короткое «заткнись» вырисовывается красным, а потом его толкают на пол, прямо около Марка, который упал в порыве хоть как-то помочь. Донхек тяжело дышит, опирается на подрагивающие руки и смаргивает слезы, стараясь поскорее подползти к старшему. Он обхватывает лицо Марка ладонями, пытается стереть соленые дорожки с щек и прижимается губами ко лбу. — Марк, все хорошо, тихо, — шепчет Донхек, не обращая внимание на врача сзади, который хмыкает довольно. Раздавил двоих, будто букашек, и радуется. Донхеку все ещё сложно даже сидеть, порез на груди пульсирует болью, а в голове пустота. Зато Марк рядом, живой, пусть и немного разбитый. Донхек не отпустит его, прижимаясь сильнее и непослушными пальцами желая снять смирительную рубашку. Не получается, ничего не получается, и он бросает эту затею, затихая. Марк просто опускает голову, смотря в пол. Стыд жжет щеки, грудь, уши, да все на свете. Ему стыдно за то, что он не смог защитить Донхека должным образом, не смог вытащить его отсюда хотя бы минимально невредимым. Он слышит, что санитары уходят, захлопывая дверь за собой. Кажется, им было плевать, что с ними будет. — Донхек… там пряжки. Как на ремне, — просит он хрипло. — Я… Сейчас… — бормочет Донхек, подцепляя пальцами эти пряжки. Он всё-таки пересиливает слабость и помогает Марку стянуть смирительную рубашку, прикрываясь руками — холодно. Донхек до сих пор полуголый, оборачивается, выискивая взглядом свою одежду, но дотянуться не может. Донхек думает, что все позади, что теперь они смогут пойти в палату и просто отдохнуть… Он так хочет отдохнуть, младший до сих пор вялый, чувствует себя полумертвым, у него на груди кровавые разводы, а глаза и нос покраснели. Ужасное зрелище. — Мне жаль, — шепчет он, тоскливо смотря на Марка. — Я не хотел, чтобы все так обернулось. И… Ты как? Марк разминает руки и двигает плечом, проверяя. Вроде не болит. Он все еще чувствует себя слабым, но он должен быть сильным для Донхека. — Скоро буду в порядке, — говорит он. Он осторожно поднимается, проверяя чувствительности своих ног, по которым таблетки ударяли особенно сильно. Марк помогает Донхеку, осторожно прижимая его к своей груди. — Надо промыть, — говорит он. Он сажает Донхека под душ, а сам сидит на коленях рядом, боясь даже заглянуть ему в глаза. — Прости меня, — просит Ли под шум воды и тихие всхлипы. — Я не хочу тебя прощать, — отвечает Донхек, морщась от неприятного жжения. Он молчит, прежде чем продолжает. — Я хочу тебя любить, быть с тобой, ухватить хоть каплю счастья, то мне кажется, что скоро я кончусь. Донхек хочет поцеловать Марка, потому что он так за него испугался… Он существовал все то время без старшего, бездумно запихивал в себя по ложке каши каждый день, плакал по ночам и пытался спать чутко, чтобы ничего не случилось. Ещё немного и его сломают, он не выдержит новой волны унижений и боли, просто выгрызет себе вены, чтобы уснуть навсегда. — Ты меня не оставишь, Марк? — хлюпает носом он, дрожащей рукой проводя по чужим волосам. — Я не могу без тебя. Марк поднимает взгляд. Его сердце бьётся неестественно быстро, подгоняясь чувствами. Ли трогает запястье Донхека и прижимается к его лбу своим. — Мы вместе что-нибудь придумаем, ладно? — тихо просит он. — Я обещаю. Когда они возвращаются в палату, которая больше не кажется теплой и знакомой, Марк замечает на тумбочке две порции таблеток. Он переглядывается с Донхеком. — Я… Может, нам стоит притвориться? — тихо спрашивает он. — Выпить их один раз, чтобы… Хотя бы не думать о том, что было, — Марк касается запястья парня в теплом свитшоте. Донхек слабо улыбается, прижимается к Марку вновь и мажет поцелуем в его щеку. — Я слушал твои советы с самого начала, а забыть сейчас будет самым лучшим исходом, — отвечает Донхек. Он думает, что просто вырубится после лекарств, потому что предыдущая доза все ещё отзывалась в теле слабостью. Донхек первым тянется к таблеткам, смело проглатывая один кругляшок, даже не запивая водой. Он морщится, а после падает в кровать Марка, внимательно наблюдая за парнем. Донхек скучал, безумно скучал по его присутствию и добрым взглядам. Он не хочет думать о том, что чувства в его груди всколыхнулись внезапно и слишком быстро, потому что Донхек все равно планировал умереть. Марк стал приятным бонусом, вскоре выместив все мысли из головы. Наверное, это было хорошо. В их случае хорошо. Марк пьет много воды, а только после этого ложится к Донхеку. Он двигается ближе, почувствовав долгожданное тепло. — Я так скучал по тебе, — он шепчет, зарываясь пальцами в волосы Донхека, которые были еще чуть влажными от воды. — Я думал, что умру без тебя там. А когда увидел тебя… — Ли прочищает горло, потому что его голос снова начинал хрипеть. — Думал о том, как бы хотел для нас обоих безболезненной смерти. Донхек глупо хихикает, носом утыкаясь в щеку Марка и ласково проводя им. Он тоже скучал, умирал все то время без него, потому что единственный луч света здесь поблек, когда его утащили. Донхек многое хочет сказать, но выходит только: — Ты оказывается такой романтик, — говорит он, проводя рукой по чужой груди. — Давай просто забудем и будем жить дальше. А потом постараемся выбраться отсюда более менее целыми… И дальше я не придумал. И всё-таки тело вновь наливается тяжестью, заставляя Донхека тяжко вздохнуть. Когда он избавится от этих оков, уйдет из больницы, тогда Донхек поймет, как же ему было хорошо на свободе. На свободе с Марком будет вдвойне лучше, он уверен. — Все равно, что будет дальше, Донхек, — говорит он негромко, сжимая его ладонь и сплетая пальцы, поглаживая большим пальцем. — Главное, что мы живы.
