Погоня за восстановлением

Ненавидь меня, Избавь от боли, И освободи меня. Распахни мою грудную клетку И вытяни оттуда вуаль моего сердца. Черную вуаль, что окутывает словно смог, От единственной вещи, что, казалось, спасёт меня. Моё несломленное сердце Не предаст меня, Но, в любом случае, Сейчас я живу, Лишь для тех, кто отрицает моё существование, Исключительно во имя мести.*

      — Почему ты так опечален, Линос? — раздался нежный тихий голос из-за спины.       Линос оглянулся и увидел девушку-летописца. Правую половину её лица покрывал причудливый узор, впрочем, почти невидимый из-за длинной чёлки, выкрашенной в голубой цвет, который замечательно сочетался с голубыми глазами. Линос мало о ней знал, за исключением того факта, что она тоже уроженка Кемоса. Кажется, она была художницей.       — Всё в порядке?       Линос бросил в ответ усталый взгляд и продолжил брести по коридору.       — Это не твоё дело, Энио!       — Даже такой искусный воин, как ты, не в состоянии скрыть свою подавленность, — начала она, увязавшись следом. — Позволь мне обсудить с тобой всё, что тебя так гложет, Гвардеец Феникса.       Терминатор на секунду остановился на перекрёстке коридоров и тихо проговорил:       — Иди за мной. И не отставай.       Несмотря на тяжесть доспехов и их размер, Линос быстро зашагал к своей каюте. Энио едва поспевала за ним, но находила время заглядываться на проходящих мимо десантников и одаривать их милыми улыбками. К счастью, а, может, и к сожалению, десантники взаимностью не отвечали.       Линос и Энио наконец-то дошли до каюты. Гвардеец резко повернул вентиль, и дверь открылась. Он галантно предложил девушке войти первой, Энио осторожно перешагнула через металлический порог.       — И тут ты живёшь? — спросила она с любопытством разглядывая трофеи на стене.       Это было довольно просторное помещение с тремя механическими дверями. Одна из них была аккурат таких же размеров, как и сам терминатор, две другие — поменьше.       — Да, — ответил Линос.       Он начал снимать с себя доспех. Энио бросила взгляд в сторону выхода и покраснела.       — Я не думала, что вы в этом нуждаетесь, — заговорила она.       — О чём ты? — проговорил десантник, продолжая отключать крепления доспеха. Он позвал её, чтобы она получила информацию для своей работы — чтобы посмотрела на него, но не докучала расспросами, и, приведя, очень скоро почти забыл о ней.       — О близости, — сказала Энио.       — Близости? — всё так же не понимая, переспросил Линос.       Он с размаху ударил по кнопке на стене, и все три двери открылись. Из большей выехала стойка для доспехов и оружия, а из двух других — сервиторы. Они принялись освобождать десантника от тяжёлой ноши. Постепенно избавившись от всех деталей брони, Линос стал больше похож на обычного человека, хотя он всё ещё заставлял свою гостью чувствовать себя бесконечно маленькой. Сняв все доспехи с десантника и аккуратно расставив элементы брони на стойке, один из сервиторов удалился обратно в свою кабину, закрыв за собой дверцу, второй же покорно остановился перед Гвардейцем Феникса и протянул манипуляторы, ожидая, что в них вложат оружие. Но этого не произошло.       Линос жестом показал, что оружия нет, и сервитор отправился на своё место. Оставшись стоять по пояс голый, десантник с каменным выражением лица взглянул на пустующую оружейную стойку, окинул взглядом свой доспех и резко перевёл взгляд на летописца. Испугавшись этого взгляда, она вздрогнула.       — Так что ты имела в виду? — задумчиво проговорил Линос, взяв в руки кусок замшевой материи и полироль.       — Забудь. Это было минутное помутнение, — ответила девушка, торопливо разглядывая фигуру десантника. — Даже без доспеха, — заметила она, — ты кажешься весьма грозным… и грустным.       — Грозным, как кто? — безучастно спросил Линос, нанося чистящий состав на золотого орла, что украшал нагрудную пластину.       — Ну… Грозным, как техноварвары с Терры. По долгу службы и просто ради собственного просвещения мне доводилось изучать обычаи жителей Терры времён Эры Раздора. То были страшные и великие времена!.. Сейчас мало кто о них знает, разве только одни историки-специалисты. А жаль!       — К счастью, техноварвары давно сгинули, — сварливо отозвался Линос. — К чему ты клонишь?       — К тому, что история — учительница жизни. Если мы будем забывать о ошибках прошлого, мы неминуемо повторим их в будущем. Кто знает, какие раздоры и войны ждут нас впереди?!       — Да? И чему же хорошему мы теперь можем научиться у дикарей?       Энио пожала плечами, не решаясь спорить, но уже вошла в поток, и не могла остановиться. Она начала рассказывать о том, что было ей неподдельно интересно, и сама не заметила, как перестала бояться космодесантника. Она в расслабленной позе прислонилась к стене и, пока Линос совершал привычный для него ритуал полировки своего драгоценного доспеха, увлечённо говорила о давно забытых человеческих племенах.       — …а те культурные группы, что проживали на территории Западно-Сибирской равнины, — рассказывала Энио, — имели такой обычай: они в знак траура наносили ритуальные татуировки на лицо, чтобы никогда не забывать о своих потерях…       — Сегодня я многое потерял, — как бы очнувшись, перебил её Линос. — Я потерял своё оружие. Я потерял товарища… — десантник сделал паузу и затем надрывно, шепотом произнёс: — Я потерял доверие моего Отца!       Он замер, и его руки бессильно опустились. Энио подошла к сидящему на коленях десантнику и нежно коснулась его подбородка, поднимая голову вверх, и, заглядывая ему в глаза, проговорила:       — А что если ты это забудешь? Ты ничему не научишься. Тогда твоя сегодняшняя боль будет напрасной.       — Я не забуду. Этого я не забуду никогда!

***

      — Так вот откуда взялись эти полосы!       — Да, — невесело хмыкнул Линос. — Впоследствии эти пресловутые чёрные полосы вошли в моду и стали отличительными чертами и среди моих военачальников-культистов, и даже среди моих братьев.       — А что потеряли твои товарищи из варбанды? — резонно спросил Чак.       Линос закрыл глаза, вспоминая как выглядели его ныне мёртвые товарищи.       — Харон потерял оба глаза, и остаток своей жизни смотрел на мир сквозь бионическую призму на вороте доспеха. Он был несколько мелочным и имел хорошую память. Танатос нанёс две полосы в качестве напоминания себе о том, кем он был и кем стал. А Соната… — выдохнул Линос, — Соната потеряла своё прошлое и в постоянной борьбе со своим разумом в итоге лишилась рассудка…       Оба они замолкли. Линос словно бы выдерживал почтительное молчание в память о былом, но и готовился к чему-то. Чак не решался задавать вопросы. Ему стало не по себе. Повисшая тишина была неоднородной: в непрерывном гуле вдруг вычленились странные звуки. Что это? Голоса? Крики? Какая-то неясная музыка. Гвардеец прислушался. Нет, всего лишь работа корабельных систем. Корабль был пуст и безжизненен. Никого, кроме них двоих.       — Приготовься, человек, — проговорил Линос внезапно серьёзным тоном, подняв тяжёлый взгляд на своего покорного слушателя. — То, что я расскажу тебе дальше, может повергнуть тебя в шок. Те события до сих пор отзываются эхом в умах и душах моих собратьев… Хотя человеческая речь слишком бедна! Ею просто невозможно полностью описать ту пучину безумия, в которую мы окунулись. Невероятно прекрасный и одновременно ужасный водоворот событий, который изменил всё!..       И тогда Нейлс почувствовал страх. Он был уверен, что пожалеет об этом знании, но уже не имел воли, чтобы отказаться от него.

***

      На «Гордости Императора» все погрязли в суете, сотни летописцев и итераторов стекались в «Маленькую Венецию», чтобы наконец-то услышать собственными ушами «Маравилье» Беквы Кински.       От прежней, помпезной, но изысканной, «Ла Винице» не осталось и следа. Стены покрылись узорами, с маниакальной точностью перенесёнными со стен лаэранского храма, и росписью, авторы которой не были ограничены ни воображением, ни моральными принципами. Вдоль стен, как мрачная стража встали статуи известных деятелей экспедиции: воинов, учёных, музыкантов и скульпторов, и рядом же с ними расположились странного рода изваяния, изображающие многоруких существ с бычьими головами и огромными кручеными рогами.       Энио попросила сопроводить её до места. Убедившись, что летописец добралась до своего кресла в партере, я направился к балконам, что располагались по бокам от «Гнезда Феникса» — ложи примарха и его приближенных.       Рядом со мной уселся сержант Харон.       — Что, решил заиметь себе личного летописца? — ехидно поинтересовался он.       Подобный вопрос меня нисколько не смутил, и я задал встречный:       — А тебе, видимо, завидно?       Обернувшись, чтобы узреть лицо собеседника, я встретился с ним взглядом. Харон, как и большинство десантников, прошёл процедуру улучшения, и теперь его глаза могли видеть на сотни метров дальше, чем обычные глаза Астартес. Побочным эффектом подобной операции являлось постоянно увеличивающееся количество зрачков, но апотекарий Байл заверил, что это вскоре прекратится. На тот момент глаза Харона суммарно имели четыре зрачка.       — Ну и как, тебе хорошо видно издалека? — поинтересовался я.       — Ты просто не представляешь насколько хорошо! — бросил сержант. — Теперь давай помолчим. Начинается!

***

      И, как только занавес разошёлся, зал взорвался аплодисментами, приветствуя автора произведения, ради которого было затрачено столько времени и ресурсов. Каждый слушатель замер в предвкушении, словно заведомо зная, что этот концерт перевернёт их мировоззрение с ног на голову.       Беква Кински медленно пересекла сцену, приветствуя зрителей, и заняла место дирижера. Она взяла мнеможезл, постучала им по пюпитру, привлекая внимание оркестрантов, и, наконец, взмахнув руками, начала увертюру к «Маравилье».       Шквал неслыханных ранее звуков обрушился на зрительный зал. Я почувствовал, как мелодия коснулась каждого уголка моей души, затрагивая самые тёмные, потаённые мысли. Услышав эти звуки, я будто позабыл о всех невзгодах, что одолевали меня, мелодия подхватила мою душу и унесла в безграничное пространство запретных удовольствий и желаний. Мне хотелось рыдать от счастья, смеяться, и одновременно меня разрывал первобытный гнев; но и он вскоре улетучился, оставив в душе лишь пустоту. Тут же музыка, сменив ритм, внушила мне чувство невероятной свободы и легкости, я был словно Атлант из древнетерранских мифов, которому наконец-то разрешили снять со своих плеч небесный свод. Темп на некоторое время замедлился, и я, приложив немалые усилия, оторвал взгляд от сцены и увидел небольшую толпу у дверей в амфитеатр. Кто-то из летописцев пытался покинуть зал.       К одному из таких нарушителей подбежала Энио и вдруг ударила мужчину так, что из его виска брызнула кровь. Он упал замертво. Другие зрители также набросились на уходящих из зала и быстро пресекли попытку побега. В итоге один из десантников раздавил голову зачинщика своей огромной подошвой и, как ни в чем не бывало, продолжил наслаждаться увертюрой. Люди вожделенно следили за мечущейся из стороны в сторону синеволосой Кински.       Мелодия словно перебирала все мои кости, обновляла клетки, наполняла мою прежнюю серую жизнь новым смыслом. И тут же отнимала все эти новоприобретённые чувства, оставляя лишь ненависть и пустоту внутри. Всё моё нутро рокотало, побуждало сорваться с места и начать упиваться безумием, но моя гордость и выучка останавливали меня от этого, и я продолжал с напряжённым вниманием наслаждаться музыкой. Когда в зале включились голоэкраны, полностью воспроизводя обстановку храма Лаэра, тысячи невиданных цветов залили зал, не многие могли различить их, но я мог. Волна наслаждения пронеслась по залу. На сцене зажегся второй прожектор явив примадонну этого мероприятия — Коралину Асенеки! Я никогда ранее не заглядывался на женщин, но, когда я увидел певицу, вокруг золотых волос которой сияло мерцающее гало света, в моей душе словно вспыхнул пожар. Она подхватила мелодию своим невероятным голосом. Её сопрано, казалось, было способно разорвать в клочья душу каждого, сидящего в зале. Вновь, разлившись по «Маленькой Венеции», ужасающая мелодия одарила зрителей видением. Я видел, как безграничная тьма гасит свет, лишая надежды тысячи поколений, видел галактику, в которой умирают все звёзды, и невероятную злобную силу, что струилась из них. Я понял, что не одному мне посчастливилось узреть страшные предсказания. Безумие и отчаяние затопило зал. Сотни людей начали набрасываться друг на друга, избивая своих бывших товарищей руками и ногами, впиваясь в плоть зубами и ногтями, выкрикивая что-то нечленораздельное, тщетно стремясь обуздать бурю эмоций, что разрывала их изнутри. Увидев столь жуткую картину, я встревожился и попытался найти Энио. И я, к счастью или к сожалению, нашёл её. Энио схватили двое, удерживая за волосы и за руки, а третий бил девушку ладонями по лицу, что-то крича и брызжа слюной. Мне это не понравилось. Сейчас я понимаю, что это был только повод. Предлог, под которым я позволил себе действовать. Даже тогда я почувствовал радость, увидев эту возможность развязать себе руки и начать убивать, но искренне верил, что мой гнев — праведный.       Я, не теряя времени, спрыгнул со своего балкона, приземлившись на спины других летописцев. Их хрупкие тела не выдержали и с хрустом устремились к полу. Я зашагал в сторону Энио, не обращая внимания на звуки ломающихся костей под ногами. Люди начали предаваться самым низменным побуждениям, кто-то поедал своих товарищей заживо, кто-то пытался совокупиться с ещё теплыми телами, мне было всё равно, мне нужно было помочь Энио. Дойдя до группы, что избивала её, я вонзил руку в грудную клетку, мужчины и достал оттуда ещё бьющееся сердце. Двое других летописцев бросились на меня, словно думая, что им по силам управиться с Астартес.       Размахнувшись, я ударил женщину, сломав ей челюсть, и отправив её хрупкое тело в затяжной полёт, мужчине, что нападал вторым, повезло ещё меньше. Его лицо в ту же секунду превратилось в кроваво-розовую мешанину из мозгов, костей и вытекающих глаз. Расправившись с недомерками, я направился к лежащей Энио, чтобы поднять её, как ни с того ни с сего, ко мне на спину запрыгнул другой идиот, пытаясь своими жалкими ручонками нанести мне хоть какой-то вред. Я схватил его за воротник, резко сдернул с себя и со всей силы впечатал тело в пол. Летописец, издав вздох наслаждения, закончил своё жалкое существование. И тут на меня навалилась целая толпа людей, несколько из них упали мне в ноги и им удалось уронить меня. Зубы начали впиваться в мои руки и ноги. Но я бы не был Астартес, если бы меня так просто было победить, натравив на меня кучку немощных людей. После резкого подъёма летописцы, словно тряпичные куклы разлетелись в разные стороны, ломая себе руки и ноги. Сам факт того, что обычные люди смогли повалить меня на землю, разозлил меня. В голове зазвучали слова отца: «НЕСОВЕРШЕНЕН! НЕДОСТОИН!»       — ЭТО НЕ ПРАВДА! — закричал я и начал избивать каждого, кто попадался под руку, я отрывал руки, ноги и головы, рвал людей на куски, окропляя кровью себя и всех кругом. И вот в конце, осталась одна девушка. Она окровавленная с головы до ног, медленно встала с пола и двинулась в мою сторону пытаясь прокричать что-то, но, из-за громыхавшей вокруг музыки, было непонятно, что она пыталась сказать. Я сбил её на скользкий пол и вцепился в её солнечное сплетение, разводя рёбра в стороны, словно открывая шкатулку. Отбрасывая в сторону лёгкие, повинуясь своему странному потаённому желанию, я достал сердце девушки и начал пожирать его у неё на глазах. Сердце оказалось невероятно вкусным, но помимо вкусовых рецепторов сработала и омофагия.       И внезапно я прозрел. Я увидел то, что видела она, будучи живой. Увидел себя со стороны, как пребывал в отчаянии, и как шёл сюда, сопровождая её. Это была Энио. И я убил её. Без зазрений совести, просто поддавшись безумным инстинктам. И её теперь уже тусклые голубые глаза никогда не заблестят вновь. Зачем я это сделал? Что за странное желание — уничтожить что-то настолько хрупкое и слабое? Откуда взялась идея есть это ещё горячее сердце? Вкус сырого мяса всё ещё стоял во рту, и я вдруг понял, что он разжигает во мне просто неистовый голод. Я закричал что было сил, и мой голос подхватила музыка.       Растерянный, я взглянул на сцену, и узрел странную картину: тело уже очевидно мёртвой Коралины Асенеки зависло в воздухе и, казалось, обретало новую жизнь, сломанные конечности восстанавливались и руки превращались в мерзкие клешни, а кожа приобретала оттенок, напоминавший закатные облака. И вот, существо, некогда бывшее госпожой Асенеки, грациозно опустилось на сцену. Оно казалось привлекательным и источало жгучую похоть и, в тоже время, имело вид весьма отталкивающий. Оно с грацией кошки направилось в сторону оркестрантов, что неистово продолжали играть на своих монструозных инструментах, и остановилось. Демон, задрав голову, продолжила петь. Это была песнь сирены, душераздирающая своей красотой и тоской, и, под влиянием этой тоскливой мелодии, нескольких оркестрантов поразила судорога и спазмы непонятной природы, такие сильные, что они начали ломать людям кости. Я увидел, что это, чем бы оно ни было, коснулось первой скрипки, которой Кински так гордилась, также на пол упала арфистка и несколько человек в секции духовых инструментов. Спустя несколько мгновений, на сцену вступили ещё пятеро изящных существ. Вшестером они в мгновение ока перебили всех остававшихся в оркестре людей. Первой пала создатель «Маравилье» — Беква Кински, демонетта насквозь проткнула её клешнёй, так, что остриё вышло из груди. Музыка прекратилась, а на меня пала невыносимая жуткая опустошающая тишина, и зал окутал многоголосый крик неподдельного ужаса. Я и сам почувствовал это — разочарование. Мне во чтобы то ни стало хотелось продлить те мгновения блаженства. Мимо меня метнулась знакомая фигура. Анжей подбежал к одной из демонетт и забрал у неё монструозный предмет, который совсем недавно был музыкальным инструментом, но теперь моё совершенное зрение безошибочно определило в нём оружие. Демонетта беспрекословно вручила десантнику то, что он так желал получить.       — Анжей, что ты делаешь? — почти надрываясь прокричал я.       — Я должен услышать эту мелодию ещё раз! Она мне нужна! — неистово прокричал Анжей в ответ.       И в эту же секунду раздался адский грохот. Один из капитанов — один из избранных, что также получил новый инструмент войны, заставил его исторгать невероятные звуки, вырывающие куски мрамора из полов «Ла Винице». Анжей направил оружие прямо в толпу выживших летописцев, взял аккорд, и в ту же секунду их жизни оборвались. Глаза, ушные перепонки, головы — всё лопалось под ударной волной, словно мыльные пузыри, кожа лохмотьями сходила с тел. Оторванные части беспомощно разлетались в стороны. Тут же раздался радостный крик, и всё новые и новые ноты продолжили разрывать зал на куски, унося с собой сотни жизней простых людей.       Я закрыл глаза, пытаясь отстраниться и забыть всё, что довелось пережить сегодня, но у меня не вышло этого сделать. В глубине сознания прокралась мысль, что увиденное сегодня безумие мне понравилось, и жаль, что очень скоро всё закончится… Я должен буду испытать это снова, не важно как, но ещё хотя бы раз. Мне это нужно. Я буду искать этой безумной радости. Внезапно для меня самого, я услышал тихий шепот у себя в голове.       — Линос, воспрянь подобно фениксу! Настало время великих свершений и перемен…       Открыв глаза, я увидел полумеханическое лицо капеллана Танатоса, мои щеки горели, словно меня сильно избивали. Он что-то пытался мне сказать, но я долго не мог разобрать слов.       — ЛИНОС, ЧТО ТЫ НЕСЁШЬ? ВСТАВАЙ И ПРИВОДИ СЕБЯ В ПОРЯДОК! СЕГОДНЯ МЫ СОКРУШИМ НАШИХ ЗАБЛУДШИХ БРАТЬЕВ!       Голос капеллана звучал оглушительно громко, он был подобен раскатам грома. Я постепенно пришёл в себя и увидел на полу огромный двуручный меч, украшенный крылом феникса, и прикрепленный к нему дата-планшет. Текст на планшете гласил: «Не подвели меня в этот раз, сын мой!» и подпись — Лорд Фулгрим.

***

      — И это был знаковый момент в истории моего легиона — становление шумовых десантников!       Линос прервался и взглянул на снайпера. Имперский гвардеец сидел, замерев и приоткрыв рот, бледный до такой степени, что под кожей на висках даже в полумраке просвечивали голубоватые вены. Неилс судорожно сглотнул и прижал ладонь к губам. Его лицо стало влажным от выступившего холодного пота, и если бы у него были настоящие глаза, то, возможно, и в них проскочила бы тень ужаса от услышанного.       — Что-то не так? — спросил Линос.       Чак помотал головой и сдавленно произнёс:       — Да это же ужасно…       — Что, прости?       — Ты только что озвучил апофеоз падения твоего Легиона! Неужели никто не мог этого предотвратить! Неужели всё было действительно так… тупо? Почему некогда самые лучшие Астартес Империума превратились в полную противоположность самим себе?       — Да, — согласился Линос, — всё так и было: тупо, грубо и с кишками на полу. Но что было, того не вернуть, и я тебя предупреждал… А случилось это всё по тому, что чей-то «бог», а некогда просто человек с амбициями, не поведал своим сыновьям правды!       Чак некоторое время пытался возразить словам терминатора, жадно хватая ртом воздух и осознавая, что хаосит впервые оказался прав. И, не найдя никакого вразумительного ответа, выкрикнул:       — Послушай, демоны — не круто, убивать людей просто так — не круто, рвущий на куски музон — не круто… хотя нет, это круто, но не всегда.       — Дальше — больше… — улыбнулся Линос.