Университет Хауса

***

      Шум был оглушительным. Не звук, а само пространство в кухне дома Нара содрогнулось и разорвалось с хрустом ломающегося стекла. Карура телепортировалась в дом и случайно снесла стеклянную статуэтку.       — Где она? — её голос был низким, сиплым от напряжения и адреналина.       Ёшино, выглянувшая из-за угла, только кивнула в сторону лестницы, её лицо было красноречивее любых слов.       Карура влетела в комнату, и воздух в ней словно загустел от её магии. Её взгляд пронзил Шикаку, который поднялся ей навстречу, и Шикамару, не отрывавшего рук от Темари.       — Что. Случилось. — это не был вопрос. Это был ультиматум.       — Мы не знаем, — начал Шикаку, его спокойный голос пытаясь погасить бурю. — Она была одна. Упала. Шок, коллапс. Мы…       Но Карура уже не слушала. Она села рядом с дочерью, её пальцы, грубые от работы с артефактами, с невероятной нежностью коснулись виска Темари. И тут её взгляд упал на пол. На голубую книгу.       Всё в ней замерло. Цвет ушёл с лица. Ярость сменилась леденящим, абсолютным ужасом узнавания.       — Нет… — прошептала она, и это слово было похоже на молитву отчаяния. — Шао… Ты же не маг… Но как…       Она медленно, как во сне, протянула руку к книге, но не подняла её. Её пальцы замерли в сантиметре от переплёта, и от них потянулись тонкие нити диагностической магии. Они коснулись книги — и она отреагировала. Силуэт совы на обложке слабо вспыхнул знакомым Каруре ощущением — будто сам Шао присутствовал рядом с ней.        — Это… Это её воспоминание, — выдохнула Карура, отшатываясь, будто от огня. Она посмотрела на бледное лицо дочери, и в её глазах вспыхнула новая, более страшная ярость. К человеку, которому она доверяла больше всего. — Он… Он вырезал это из неё. И спрятал. А она нашла.       В комнате повисло гробовое молчание, нарушаемое только тихим гулом магии Каруры и прерывистым дыханием Темари. Шикамару смотрел то на мать своей невесты, то на книгу, и в его обычно сонных глазах бушевала настоящая буря. Шикаку закрыл глаза на секунду, его лицо стало каменной маской понимания и нарастающего гнева.

***

      Сознание Темари существовало в странном, подвешенном состоянии. Она уже не была пятилетней девочкой в солнечной гостиной, но и не вернулась полностью в своё взрослое тело. Она была в промежутке. В месте, где сломанные воспоминания догорали, как бумага, оставляя после себя пепел понимания.       И тогда в этом пепле возник силуэт. Сначала — как искажение света, потом — как сгусток тумана, и наконец он приобрёл форму. Он был не совсем призраком. Он был больше похож на эхо, на отпечаток, оставленный в самой ткани её памяти силой того самого изъятого фрагмента. Это был Шао. Но не живой, а память о нём в момент его величайшего сомнения.       Он стоял перед ней, чуть прозрачный, одетый в тот самый старый свитер. Его лицо было тем же — усталым, печальным, но без маски обыденности. Здесь, внутри неё, притворяться было бессмысленно.       Темари не почувствовала страха. Только леденящую пустоту и гнев, который ещё не успел вспыхнуть, потому что всё внутри было выжжено.       — Зачем? — спросила она. Её голос в этом пространстве был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Просто скажи мне. Зачем ты это сделал?       Призрак Шао смотрел на неё. Не на взрослую женщину, а будто видел сквозь неё ту самую девочку с маленькой игрушкой.       — Потому что я увидел в твоих глазах не просто радость, Темари. Я увидел признание, — его голос звучал так же, как тогда, но без тепла. Только с бесконечной усталостью. — Ты поняла, что мы — одно целое. Что твоя странность похожа на мою. И в тот миг ко мне пришёл ужас. Не за себя. За тебя.       — Ужас? — её голос дрогнул. — Я была счастлива! Мы наконец-то не были одни с Ваку!       — Одинокие вы были бы потом! — его эхо внезапно стало резче, и вокруг них на мгновение промелькнули другие образы: тёмные аллеи, чужие, жадно-любопытные взгляды, символы тайных организаций на документах. — Моя магия… она была не как у тебя. Не инстинктивной, как дыхание. Она была тихой, техничной, полезной. И за эту «полезность» за мной охотились. Одни — чтобы использовать. Другие — чтобы уничтожить. Я смог спрятаться, построить жизнь, только полностью похоронив ту часть себя. Я стал Шао-архитектором, а не Шао-архивариусом. И когда ты посмотрела на меня тогда… я понял, что только что подписал тебе тот же приговор.       Он сделал шаг, вернее, его образ сместился, и Темари почувствовала волну его старого, выстраданного страха.       — Если ты будешь помнить, что я волшебник, однажды это проявится. В слове, в намёке, в снах. Охотники почуют это. Они придут за тобой, как приходили за мной. Или… что ещё хуже… ты не сможешь жить обычной жизнью. Ты всегда будешь оглядываться, скрываться, бояться. Как я.       — Так ты решил за меня? — в её голосе впервые прорвался ледяной, острый как бритва, гнев. — Ты решил, что лучше украсть кусок моей души, чем позволить мне когда-нибудь сделать выбор самой? Ты сломал моё доверие, чтобы… спасти меня?       — Да! — воскликнул его призрак, и в нём мелькнула тень той самой отчаянной решимости, которую она когда-то приняла за сосредоточенность. — Я думал, что ограждаю тебя от ямы, в которую сам упал. Я пытался… стереть сам ключ к твоей силе. Чтобы даже память о её происхождении не могла тебя выдать. Я создал самую совершенную защиту, какую только мог придумать. Защиту от правды.       Темари засмеялась. Звук получился горьким и разбитым.       — И как, папа? Сработало? Я выросла «нормальной»? Я не оглядывалась по сторонам?       Образ Шао пошатнулся, стал ещё прозрачнее.       —Я… не думал, что боль будет такой. Я думал, детская память исчезнет, как сон. Что ты вырастешь сильной и свободной без этого. Без моего проклятия.       — Это не было твоим решением! — крикнула она уже не в него, а в само пространство своей боли. — Ты не имел права! Любовь не даёт права на воровство! Даже из лучших побуждений! Ты знаешь, что я чувствую сейчас? Я не знаю, кого ненавидеть больше — того волшебника, который поделился со мной чудом, или того испуганного человека, который его украл! Как мне теперь вспоминать тебя? Какое из этих лиц моё настоящее детство?       Призрак молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах — глазах эха — была бесконечная скорбь. Он был заперт в своём выборе, как и она в его последствиях.       — Я ошибался, — наконец прошептал он. Слова будто вытягивали из него последние силы. — Это была не защита. Это была трусость. Моя трусость. Я так боялся за тебя и Ваку, что совершил худшее, что только может сделать родитель: я не поверил, что ты сможешь быть сильнее моих страхов. Прости…       Он начал растворяться. Образ дрожал, распадаясь на частицы серебристого света, очень похожего на тот, из которого когда-то родился цветок сакуры.       — Книга… это не просто память. Это и моё признание тоже. Моё раскаяние, которого я не успел высказать. Оно было там всё время… просто ты не могла его прочесть. В нашем саду, ты их всё нашла так ведь?       Темари хотела закричать, что это не меняет ничего, что боль останется. Но она смотрела на исчезающий силуэт отца — не вора, а глубоко напуганного человека, совершившего чудовищную, непоправимую ошибку из любви, искажённой ужасом. Ненависть смешалась с жгучим, невыносимым состраданием.       — Я не могу тебя простить, — сказала она твёрдо, и слёзы наконец потекли по её лицу в этом не-месте. — Не сейчас. Может быть, когда-то. Но… я понимаю тебя.       Это было всё, что она могла дать. Эху. Тени. Отцу, которого больше не существовало.       Пространство после исчезновения призрака не стало пустым. Оно изменилось. Теперь Темари стояла в мастерской. Это была не настоящая мастерская Шао-архитектора. Это был внутренний ландшафт его души, каким она его теперь понимала. Повсюду стояли красивые, законченные макеты домов — символы нормальной жизни, которую он построил. Но в углах, на затемнённых полках, пылились другие инструменты: изящные резцы для работы не по дереву, а по памяти; серебристые нити, способные сшивать реальность; голубые переплёты, похожие на тот, что лежал сейчас в мире живых.       И он был там. Не призрак-эхо из одного воспоминания, а более цельный образ. Более живой. Он сидел за чертёжным столом, склонившись над листом, но не рисовал. Он просто смотрел на свои руки.       Темари подошла. Гнев всё ещё клокотал в ней, но он утратил остроту слепой ярости. Теперь это была тяжёлая, свинцовая глыба — понимание.       — Ты построил для нас идеальный дом, — тихо сказала она, глядя на макеты. — С крепкими стенами. С солнечной гостиной. И с потайной комнатой, о которой даже я не знала.       Шао вздрогнул, но не обернулся.       — Стены должны защищать, — его голос был глухим. — Я хотел, чтобы ты росла в безопасности. Чтобы ни одна тварь, охотящаяся на таких, как мы, не учуяла тебя. Чтобы ты могла смеяться, не оглядываясь.       — Но самая опасная тварь, — прошептала Темари, подходя ближе, — Оказалась внутри стен. Это был твой собственный страх. И ты впустил его. Ты дал ему ключи. И он украл у меня не опасность, папа. Он украл тебя. Настоящего тебя. И моё право знать, кто ты.       Наконец он повернулся к ней. На его лице не было оправданий. Только бездонная усталость и признание вины.       — Я знаю. Я понял это слишком поздно. Уже после того, как всё сделал. Когда я смотрел, как ты играешь во дворе, совершенно обычная девочка, но с магией как у меня… я чувствовал не облегчение. Я чувствовал, что обокрал сам себя. Что я стёр с самой чистой карты мира самое важное место — себя, рядом с тобой. Я создал сиротство, которого в природе не существовало.       Он поднялся и подошёл к полке с голубыми переплётами. Дотронулся до одного.       — Я был мастером по созданию домов, Темари. И моим самым гениальным и самым ужасным творением стало укрытие для тебя… от меня самого. Я думал, что жертвую собой ради тебя. А на самом деле принёс тебя в жертву своему покою.       Темари смотрела на него. На этого волшебника-архитектора, который мог возводить дворцы из мысли и в то же время был настолько слеп. Её сердце разрывалось между жалостью к его изломанной жизни и болью за свою изломанную душу.       — Я не могу сказать, что всё хорошо, — сказала она, и голос её окреп. — Не могу сказать «я прощаю», как будто это можно стереть. Ты сломал что-то во мне, и это уже навсегда. Шрам останется.       Он кивнул, ожидая этого приговора.       — Но, — продолжила Темари, и в её голосе впервые зазвучала не детская, а взрослая, тяжёлая решимость. — Я вижу теперь не просто предателя. Я вижу напуганного человека. Человека, который любил так отчаянно и так неправильно. Я ненавижу твой поступок. Но ты мой отец, и ты сделал всë, чтобы я была в безопасности. Я неправильно выразилась. Я не ненавижу тебя, папа. Но я огорчена тем, что ты не доверился мне и Ваку.       Это было не прощение. Это было разделение. Отделение поступка от человека. Любви от её искажённого проявления.       Шао закрыл глаза. По его прозрачным щекам скатилась слеза — не из плоти и крови, а из сгустка памяти и раскаяния.       — Этого больше, чем я заслуживаю.       — Я всё так же тебя люблю и уважаю, — честно сказала Темари. — И всë, что вы делали для меня с мамой. К тому же, кто показал мне первый цветок из света.       Она сделала шаг и, наконец, коснулась его руки. Образ дрогнул, но не рассыпался. Прикосновение было не тёплым, а прохладным, как старинный пергамент.       — Я беру своё воспоминание назад. Всё. И восторг, и боль, и предательство. Это моё. И я беру тебя назад — не как идеального отца-защитника, а как сложного, сломанного, любящего человека, который совершил чудовищную ошибку. Таким. Со всеми твоими страхами и твоей усталой магией.       Он смотрел на неё, и в его глазах зажёгся слабый свет — не серебристый, а тёплый, человеческий. Как последний луч солнца в той самой гостиной.       — Ты стала сильнее, чем я когда-либо мог себе представить. Сильнее моих самых страшных кошмаров. И для этого… мне не нужно было ничего у тебя красть, — он смог обнять своего ребёнка. Уже совсем взрослого и могущественного. — Темари, ты открыла только первое воспоминания, остальные будут больнее. Мне очень жаль, но так нужно было.       Темари позволила себе слабую, печальную улыбку.       — Мы ещё увидимся, папа?       Он не ответил. Он просто начал светлеть, растворяться, но теперь не от боли, а от отпускания. Его образ распался на множество светящихся частиц, которые не исчезли, а мягко устремились к Темари, обняв её, как тихий, прохладный ветер. Это не был он. Это было его благословение. Его окончательное, безоговорочное признание её права быть собой. Со всей своей правдой, болью и силой.       Мастерская вокруг неё тоже начала растворяться. Символы его страха и контроля таяли. Оставалась только она. И чувство чудовищной, несправедливой потери. И чувство обретения. Обретения всей себя — цельной, израненной, взрослой.       Последняя частица его света исчезла. А вместе с ней Промежуток начал рушиться. Тяжёлая, тёплая реальность — запах дома Нара, давление одеял, тихий голос Шикамару — стала ввтаскивать её обратно.       Она возвращалась. Уже не прежней. С тяжёлой, окровавленной правдой в груди вместо лёгкого, сладкого секрета пятилетней девочки. Но, возможно, с первым камнем для нового фундамента. Более хрупкого, более правдивого. И своего.       Она сделала глубокий, прерывистый вдох — уже не в пространстве памяти, а в реальном мире. Воздух пахнул лекарствами, деревянным полом и… озоном после магии. Кто-то крепко, до хруста в костяшках, сжимал её руку. Шикамару.       Темари открыла глаза. В них стояли слёзы, но взгляд был ясным. Не детским. Не сломленным. Принявшим.       — Эй, ты вернулась.       — Я помню, — тихо, но чётко сказала она первому, кого увидела — ему. — Всё помню.       И в этих словах была не только боль, но и тяжёлое, выстраданное решение больше никогда не позволять никому — даже из любви — красть куски её души.       Тяжёлая, звенящая тишина после её слов была нарушена не голосами, а энергичными шагами из прихожей. В дверь, не стуча, вошла Сакура. Но это была не подруга, зашедшая на чай. Это была целительница. Лицо было лишено всякой эмоции, кроме профессиональной сосредоточенности. Спасибо, Цунаде, научила показывать беспристрастность. Но в еë глазах всё ровно было видно страх и тревогу.       Она на мгновение замерла на пороге, сканируя сцену: Темари, приходящую в себя, Шикамару, не отпускающего её руку, Каруру, колдующую над ней и Шикаку и Ёшино, стоящих настороже. И голубую книгу, запечатанную тенями.       — Сообщение о потере сознания и возможном магическом коллапсе. Цунаде не было в больнице, поэтому пришла я, — отчеканила Сакура. Её взгляд прилип к Темари. — Как ты?       Темари медленно перевела на неё взгляд. Глаза были красными, опухшими от внутренних слёз, но в них горел не детский испуг, а взрослая, выжженная ясность.       — Я… в порядке. Всё на месте.       — «Всё на месте» после ментального коллапса — это оксюморон, — сухо парировала Сакура, приближаясь. Её пальцы уже светились мягким диагностическим свечением. — Позволь осмотреть. Хотя бы поверхностно. Последствия могут быть… отсроченным       Темари не сопротивлялась. Она позволила зелёноватому свету окутать себя, чувствуя его щепетильно-безличное прикосновение. Это было почти облегчением — после бури эмоций налетела холодная, медицинская реальность.       — Физически — истощение, лёгкое обезвоживание, скачки давления. Стандартно для сильного шока, — бормотала Сакура, водя руками в воздухе над Темари. Потом её брови резко пошли вверх. — Но ментальное поле… Темари, что там произошло? Я вижу свежий… шов. Нет, не шов. Грубый рубец на месте старого, изящного шва. Кто-то когда-то аккуратно вырезал целый пласт, а теперь его буквально вшили обратно, не заботясь об эстетике. Это необычайно болезненно.       — Это вернули то, что было украдено, — тихо, но чётко сказала Темари. — Эстетикой не пахло.       Сакура встретилась с ней взглядом, и в её глазах мелькнуло понимание, а затем — холодное презрение, направленное не на Темари, а в пустоту, где должен был быть виновник.       — Значит, так, — она выпрямилась, свечение погасло. — Физической угрозы нет. Но я рекомендую отдых и… возможно, помощь специалиста по ментальной магии. То есть Цунаде. Рубец будет болеть. Метафорически и, возможно, буквально — могут быть мигрени, флэшбэки.       — Флэшбэки? — переспросил Шикаку. — Разве в книге не одно воспоминание?       — Их несколько, — пробормотала Темари, принимая сидячее положение. — Они ушли вместе с тем, которое я вернула. Цепная реакция.       В этот момент из прихожей раздался новый голос — низкий, хрипловатый, налитый властью.       — Специалист по ментальной магии тут как раз и есть, только на пенсии. Расступитесь. Всё-таки телефонная связь классная штука.       В дверном проёме появилась Цунаде. Её пронзительный взгляд скользнул по всем присутствующим, будто снимая показания с душевного барометра каждого, и остановился на Темари.       — Ну что, девочка, — сказала Цунаде, переступая порог. В её тоне не было слащавой жалости, только грубая, почти хирургическая точность. — Попала под каток семейных тайн? Знакомое чувство.       Она подошла, игнорируя Сакуру, которая автоматически отступила, уступив место старшему специалисту. Цунаде не стала делать диагностических пассов. Она просто пристально посмотрела Темари в глаза. Долго. Пристально.       — Хм. Вижу. Не сломалась. Хорошо. Глаза злые, но целые. Лучше, чем пустые.       Потом её взгляд упал на книгу.       — А, так вот он, «подарок» от папочки. Те воспоминания, которые пропадали. Контейнер класса «люкс» для украденной памяти. Элегантное свинство, — она повернулась к Каруре. — Ты знала?       Карура, казалось, уменьшилась в размерах. — Подозревала… что он что-то скрывает. Не… не это. Никогда не это.       — Он и от тебя прятался, — констатировала Цунаде без особого удивления. — Страх — лучший маскировочный плащ. Ну что ж.       Она снова посмотрела на Темари.       — Оно там, внутри? Целое?       Темари кивнула, сжав губы. Слово «целое» сейчас звучало как насмешка.       — Целое и невредимое. Со всеми… подробностями.       — Значит, можешь выбирать, — сказала Цунаде, неожиданно просто. — Можешь оставить всё как есть — со шрамом и болью. Можешь попросить нас помочь «пришить» это аккуратнее, чтобы меньше кололо, но тоже будет больно и не приятно. Или… — она указала на книгу. — Можем сжечь эту штуку дотла, а вместе с ней и память. Окончательно. Чтобы больше никогда не беспокоила.       В комнате повисла шоковая тишина. Даже Шикамару резко поднял на Цунаде глаза. Шикаку стоял в немом шоке от сказанных слов.       Темари же просто смотрела на неё. Потом её взгляд медленно перешёл на книгу, на лицо матери, на напряжённое лицо Шикамару. И она… слабо улыбнулась. Горько и устало.       — Нет. Я не позволю забрать это у меня дважды. Даже если это больно. Это моё. И хорошее, и плохое. Это… правда.       Цунаде хмыкнула, и в её глазах мелькнуло что-то вроде уважения.       — Правильный выбор, девочка моя, — Цунаде потрепала Темари по голову. — Трудный, но правильный. Боль со временем притупится. А пустота — никогда, — она обернулась к Сакуре. — От мигрени надо приготовить зелья, в ДОМе есть всё ингредиенты.       С этими словами она развернулась и вышла, явно ожидая, что все последуют за ней. Сакура, бросив Темари последний оценивающий взгляд и улыбку, двинулась следом. За ними, обняв за плечи дрожащую Каруру, вышли Ёшино и Шикаку.       Дверь прикрылась. Темари и Шикамару снова остались одни. Только теперь между ними лежала не просто тишина, а целая вселенная вновь обретённой, ужасной правды, которую теперь предстояло как-то нести вместе. Несколько часов спустя. Дом Нара. Гостиная.       Темари сидела на диване, укутанная в плед. Снаружи уже стемнело. Физически она была в порядке, но в глазах стояла пустота, изможденная внутренней бурей. Боль от «шрама» в памяти была не острой, а глубокой, ноющей — как огромный синяк на душе.       Шикамару подсел рядом, держа в руках две кружки с горячим имбирным чаем.       — Цунаде ушла. Перед уходом попросила кое-что попробовать. Не лечение. Скорее, костыль. На первое время.       Темари смотрела на него с немым вопросом. — Она называет это «буфером положительного заземления». Идея в том, чтобы дать психике точку опоры — не в прошлом, а в настоящем. Якорь из хороших ощущений. Чтобы было за что зацепиться, когда память начнёт тянуть на дно.       Он поставил кружки на стол и повернулся к ней.       — Для этого нужен физический контакт и концентрация. Самый простой способ — через лоб. Так как там много точек, связанных с сознанием.       Темари кивнула, доверяя ему безоговорочно.       — Что нужно делать?       — Просто закрыть глаза и не сопротивляться. И… постараться вспомнить что-то хорошее. Из настоящего. Совсем недавнее. Я буду делать то же самое и передавать это ощущение тебе. Это как поделиться теплом.       Он осторожно придвинулся. Их лбы мягко соприкоснулись. Кожа была прохладной. Шикамару закрыл глаза, его дыхание стало ровным и глубоким.       Сначала Темари не чувствовала ничего, кроме этого простого прикосновения. Потом возникло тепло. Не физическое. Вспышка: вкус того самого имбирного чая, который она пила пять минут назад — острый, согревающий, с мёдом. За ним — ощущение мягкости пледа под пальцами, фактурности ткани. Потом — глубокое, спокойное удовлетворение от того, что в доме пахнет печеньем, которое испекла Ёшино. И поверх всего — невысказанное, но плотное, как гранит, чувство — «ты не одна. я здесь. мы справимся».       Это не было вторжением. Это было, как если бы кто-то взял её за руку и молча повёл из тёмной, сырой пещеры в комнату, где горит камин, пахнет хлебом и на диване лежит тёплый плед. Её собственное истощённое сознание жадно впитывало эти простые, сиюминутные сигналы безопасности.       Она сама, без подсказки, поймала одну из своих недавних хороших нитей: ощущение, как большой палец Шикамару водит по её костяшкам — ритмично, настойчиво, живо.       Она почувствовала, как Шикамару на её «передаче» чуть вздрогнул, и в общий поток добавилась его собственная, почти неуловимая тень улыбки.       Через несколько минут он медленно отстранился. В висках лёгкий туман, но в груди — ощутимо тише. Боль никуда не делась, но теперь она была обложена со всех сторон этим мягким, тёплым «буфером».       — Спасибо, — тихо сказала Темари. — Это… помогает. По-настоящему.       — Это временно. Но можно повторять, пока не окрепнешь, — сказал Шикамару, беря свою кружку. Потом его взгляд стал серьёзным. — Цунаде сказала ещё кое-что. Если попытаться вернуть оставшиеся воспоминания, то ты можешь не выжить.       Темари замерла.       — Что?       — Когда она анализировала структуру твоего ментального поля она нашла следы других «швов». Очень больших, затянувшихся. Не таких маленьких.       Темари почувствовала, как по спине пробежал холодок.       — Другие воспоминания. Где они сейчас?       — У отца. Возможно, что-то менее значимое в тех воспоминаниях. Его собственные ошибки или проявления силы, которые он не хотел, чтобы ты видела. Даже просто разговоры о магии с твоей мамой, которые ты могла слышать. Он, похоже, систематически «чистил» твоё детство от любых следов о своём волшебстве.       Комната погрузилась в густую, тяжёлую тишину на какое-то время. Шикамару включил телевизор и смотрел какую-то программу о расследовании. Темари то и дело засыпала и просыпалась каждые 5 минут.       Час спустя Темари открыла глаза и обнаружила, что сидела, всё ещё укутанная в одеяло. Шикамару не отпускал её руку. Его большой палец медленно, ритмично водил по её костяшкам — не ласка, а тактильный якорь, проверка реальности. Она здесь. Она дышит. Она вернулась.       — Старая, очень скучная книга про налоги, — вдруг тихо, без всякой интонации, произнесла Темари. — Вот что он сказал. И я поверила. Потому что он был папой. А папы не врут о главном.       Шикамару молчал, давая ей говорить. Его мозг, всегда работавший с невероятной скоростью, сейчас выдавал не тактики и комбинации, а просто фиксировал каждую микротрещину в её голосе, каждый вздрагивающий мускул на её лице.       — Я видела его, — продолжила она, и голос её дрогнул. — Там, внутри. Настоящего. И он извинялся. Говорил, что боялся. Что хотел защитить, — она резко выдохнула, и в этом выдохе прорвалась первая волна ярости. — Как можно защитить, воруя куски чужой души? Какой в этом смысл? Чтобы я выросла удобной? Неопасной для его спокойной, притворной жизни?       — Страх, — наконец проговорил Шикамару, его голос был низким и чуть хриплым от долгого молчания. — Он не думал о тебе «удобной». Он думал о тебе «живой». Или «не сломленной охотниками». Его логика… она сломана в корне. Но она была. Он строил крепость. И забыл, что крепость — это тоже тюрьма.       Темари повернула к нему взгляд. В её глазах стояли слёзы, но они не текли.       — А знаешь самое гадкое? Я его… понимаю. Ненавижу, хочу кричать… но понимаю. Он видел монстров. И решил, что лучше отрезать мне палец, чтобы они не учуяли запах крови, чем научить драться. Он любил. И эта любовь была ядовитой.       Шикамару кивнул. Он не стал говорить банальности вроде «он хотел как лучше». Это было очевидно и оттого ещё невыносимее.       — Теперь выбор за тобой. Что делать с этой… понимающей ненавистью.       — Я не знаю, — прошептала она, и наконец слёзы покатились по щекам. Тихие, без рыданий. От усталости. — Я не знаю, как теперь жить с этим воспоминанием. Раньше у меня был отец, который умер героем в битве. А теперь у меня есть отец, который умер трусом, боясь что я и Ваку будем это знать. Какой из этих отцов настоящий?       — Оба, — без колебаний сказал Шикамару. Он отпустил её руку, чтобы обнять за плечи, притянуть к себе. Она не сопротивлялась, уткнулась лбом в его плечо. — Настоящие люди не делятся на героев и злодеев. Они просто… люди. Со своим дерьмом. Шао был и тем, кто показал тебе первый цветок из магии. И тем, кто украл у тебя солнце в тот же день. Он не был монстром. Он был напуганным человеком, который совершил чудовищную ошибку. И тебе теперь придётся жить с обеими этими правдами.       — Это слишком тяжело, — простонала она в ткань его рубашки.       — Знаю, — он прижал её крепче. — Поэтому ты не одна. Ты не одна нести это будешь.       Он помолчал, давая ей время просто подышать.       — Я просто хочу… чтобы перестало болеть там, внутри.       — Не скоро перестанет, — он не стал лгать. — Но будет болеть по-другому. Острее, потом тупее. Потом будет ныть только при непогоде. А потом… ты просто будешь знать, что шрам есть. И всё.       Он осторожно отстранил её, чтобы посмотреть в глаза.       — Ты берёшь книгу? Ту, физическую? Цунаде вроде хочет еë исследовать.       Темари задумалась. Потом медленно, но твёрдо покачала головой.       — Нет. Она мне не нужна. Память — здесь, — она прижала ладонь к груди. — А эта штука… это инструмент преступления. Пусть делает с ней что хочет.       — Разумно, — согласился Шикамару. — Значит, нам нужно сосредоточиться на настоящем. На том, что у тебя есть магия. На том, что ты сильнее, чем он думал. На том, что у тебя есть семья. И не только та, что сломала тебе душу. Но и та, что сейчас здесь. И та, что всегда будет рядом.       Он сказал это не как красивую фразу, а как констатацию факта. Как часть плана.       Темари смотрела на него — на его умные, серьёзные глаза, на эту вечную готовность нести её груз, как свой собственный. И впервые за этот бесконечный день в её душе, рядом с трещиной, откуда сочилась боль, что-то теплое и тихое пошевелилось. Не исцеление. Но опора.       — Спасибо, — прошептала она. — Что не говоришь, что всё будет хорошо.       — Потому что это было бы ложью, — он слабо улыбнулся. — Всё будет сложно. Но мы будем справляться. Как всегда. Просто теперь… с новой информацией к размышлению.       Он снова притянул её к себе, и они сидели так в тишине, в комнате, где пахло старой магией и болью. Но также — крепким чаем из кухни, надёжностью его объятий и тихим, упрямым дыханием жизни, которая, несмотря ни на что, продолжалась. И теперь им предстояло выстраивать её заново — уже без иллюзий, но зато вместе.

***

      Взгляд Шикаку был прикован к голубому переплёту. Это «что-то» причинило Темари боль. Это угроза.       Его собственная магия была иной — не явной, не стихийной. Магия теней, тишины, связей и анализа. Он не стал прикасаться к книге физически. Вместо этого он приказал своей тени.       Тонкая, чёрная, как чернила, полоска тени отделилась от его ноги и поползла по полу. Она обволокла книгу, не касаясь, создав вокруг неё сферу абсолютной темноты. В этой тьме, в его личной магической среде, Шикаку начал «слушать».       Он не видел картинок. Он чувствовал отголоски.       Эмоциональный след: Восторг, доверие, а потом — пугающая пустота, холод… и печаль. Не Темари. Та печаль была старше, тяжелее, отягощённой ужасной необходимостью. Печаль Шао.       Магический отпечаток: Тонкая, виртуозная, безжалостно точная работа. Не взлом, не разрушение. Архивация. Кто-то аккуратно изъял кусок живого сознания и упаковал его в идеальную, непроницаемую форму. Это был высший пилотаж магии разума. И одновременно — самое страшное нарушение, какое только можно представить.       Связь: Между книгой и Темари всё ещё тянулся незримый, разорванный теперь шнур.       Шикаку открыл глаза. Они горели холодным огнём.       — Это не артефакт-ловушка, — тихо сказал он, глядя на Каруру и Ëшино. Его тень плотнее обвила книгу, изолируя её ещё сильнее. — Это контейнер. В нём… часть её. Её детства. Её памяти о том, что её отец был волшебником. Он вырезал это и запечатал, — он сделал паузу, глядя прямо на Каруру. — Это магия Шао.       В его голосе не было обвинения. Был лишь леденящий спокойствием анализ и ярость, сдержанная, как вулкан перед извержением.       — Я… подозревал, — начал он, его низкий голос заполнил напряжённую тишину. — Не в этом… не в таком кошмаре. Но Шао был слишком… идеальным. Слишком безупречным для обычного человека, которого выбрала бы ты для отца такой сильной молодой волшебницы, как Темари.       Он подошёл к окну, глядя в ночь, но видя прошлое.       — Его защитные чары на доме были гениальны. Слишком гениальны для «обычного» архитектора. Он всегда говорил, что их накладывал Ваку, а я верил. А потом… потом он погиб. И поднимать эти вопросы казалось… неправильным. Кощунственным.       Шикаку повернулся к ним. Его лицо было суровым.       — Но я никогда не думал, что он мог пойти на такое по отношению к ней. Скрывать свою природу — да, глупо, но понятно. Страх, желание оградить семью от мира магии… Но это… — он кивнул в сторону книги, которую теперь охраняла тень. — Это не защита. Это насилие. Он не оградил её от правды. Он оградил её от самой себя. Он сделал её сиротой в своём же прошлом.       В его взгляде, всегда таком сдержанном, вспыхнула отцовская ярость и боль. Шикаку терпеть не мог, когда его дочь обижают.       — И теперь она заплатила за его страх своим сознанием. А мы должны будем помочь ей собрать себя заново. Уже зная, что один из краеугольных камней её мира оказался фальшивыми.       — Как ей вернуть оставшиеся воспоминания? — Ëшино налила алкоголь в рюмки.       На столе, покрытом потертой клеенкой, стояли не чашки, а три склянки с крепким виски. Рядом, как обвинительный акт, лежали три книги. Они были меньше той, первой, и переплеты у них были другие: один — цвета выгоревшего пергамента, другой — темно-зеленый, как хвоя в тени, третий — тускло-коричневый, как старая кровь. Их принес Шикамару, сказав только: «Мы нашли их в саду их уничтоженного дома. Спрятаны отдельно. Будьте осторожны».       Шикаку сидел, обхватив свою склянку двумя ладонями, будто пытаясь впитать её тепло. Его лицо, обычно невозмутимое, было пепельно-серым от усталости и подавленной ярости.       — Систематическое уничтожение доказательств, — произнес он хрипло, глядя на книги, но не видя их. — Он не просто украл один день. Он вёл архив. Хроник. Каждая книга — это, наверное, серия инцидентов.       Ёшино, сидевшая напротив, выпила свой виски одним движением, поморщилась, но голос у неё был твёрдым.       — Архивация. Он прятал. Как коллекционер. Или как судмедэксперт, сохраняющий улики. Может, в нём что-то надеялось, что она когда-нибудь сможет это забрать?       — Или он просто был маниакально осторожен, — отрезала Карура. Она не пила. Она сидела, сгорбившись, уставившись в одну точку на столе. Её голос был плоским, безжизненным. — Стереть из живого разума насовсем — это сложно, рискованно. Можно повредить. А вот аккуратно изъять и запечатать… это безопаснее. Для неё физически. И для его совести — он ничего не уничтожал. Просто «отложил на время». Он всегда так делал со сложными проблемами. Откладывал. А потом решал.       Она наконец подняла глаза на книги. В них не было ненависти. Только бесконечная усталость и горькое понимание.       — И я ничего не видела. Я видела усталость. Видела задумчивость. Считала это творческим кризисом архитектора. Я не виню его, он защищал Темари как мог. Но всё же это было неправильно.       — Не вини себя, — мягко сказала Ёшино, наливая ей в стакан воды. — Он был мастером иллюзий. И самая совершенная иллюзия — это видимость нормальности.       — Так, — Шикаку поставил рюмку со стуком, переводя разговор в практическое русло. — Шикамару сказал, что она хочет всё назад. Все книги. Все воспоминания. Цунаде предупредила, что это может быть опасно. Как это сделать с наименьшим вредом?       Наступила пауза, заполненная тиканьем старых часов.       — Не все сразу, — первой нарушила молчание Ёшино. — Её психика сейчас — как свежесшитая рана. Если грубо вскрывать следующий шов — всё разойдётся. Нужно время на заживление. Хотя бы неделя. Может, две между каждой книгой.       — Согласен, — кивнул Шикаку. — И нужен контролируемый процесс. Не вскрывать книгу в одиночку. В присутствии того, кто сможет её сразу «поймать», если начнётся коллапс. Шикамару научили тому буферу. Он может быть якорем.       — Но буфер — это поддержка, а не проводник, — тихо возразила Карура. Все посмотрели на неё. — Воспоминание… оно должно идти по-своему, старому пути. Самому безопасному, — Она сделала паузу, сглатывая ком в горле. — Первую книгу… он забирал через прикосновение ко лбу. Значит, так он и всё остальные забирал.       Шикаку и Ёшино переглянулись. Это была жуткая, но логичная догадка.       — Значит, нужно, чтобы кто-то, кому она доверяет, был физическим проводником, — заключила Ëшино. — Шикамару. Но одного физического контакта мало. Нужно создать обстановку… не стрессовую. Безопасную. Чтобы новое воспоминание не ударило, как гром среди ясного неба, а… вписалось.       — Знаешь, что самое безопасное для детской памяти? — вдруг сказал Шикаку. Она смотрела в окно, на темный сад. — Сон. Или состояние, близкое ко сну. Полудрема. Когда границы сознания мягкие. Мы могли бы… давать ей книгу не тогда, когда она бодра и насторожена. А когда она расслаблена. Почти спит. После той самой процедуры с буфером. Когда она уже наполнена хорошими, текущими ощущениями. И тогда… осторожно прикоснуться книгой. И позволить памяти течь самотеком, впитываясь в эти мягкие границы.       — Рискованно, — поморщилась Карура. — Если память окажется травматичной, она может превратить этот безопасный сон в кошмар.       — Поэтому мы должны быть готовы её сразу разбудить. Выдернуть из этого, — настаивала Ёшино. — И… нам нужно сначала знать, что в этих книгах. Хотя бы примерно.       Они снова посмотрели на книги. Три немых свидетеля.       — Шао был педантичен, — снова заговорила Карура, её голос набирал силу, становился более аналитичным, каким он был, когда она работала с магическими предметами в молодости. — Он подписывал всё. Даты, шифры. Даже эти книги… посмотрите на корешки.       Они присмотрелись. На самом деле, на каждом переплете, почти невидимо, были вытиснены не символы, а… узоры. На пергаментной — Шатры, как на фестивале, со странными иглами. На зеленой — схематичные капли дождя. На коричневой — волнистые линии, похожие на дрожь, на мороз.       — Это не даты, — прошептала Карура. — Это… метафоры. Состояния. «Фестивальный день». «Дождливый день». «Холодный день». Он архивировал не по времени, а по… эмоциональному оттенку? Или по типу инцидента?       Шикаку тяжело вздохнул.       — Значит, мы не можем предсказать, какое из них будет самым мягким. «Фестивальный день» может оказаться самым страшным, если фестиваль был в день какого-то ужаса. Нам придется идти вслепую. Или…       — Или начать с самой тонкой, — закончила за него Ёшино, указывая на пергаментную. — Она выглядит… старше. Бумага, наверное, более хрупкая. Значит, память в ней самая ранняя. Возможно, самая невинная. Если он начал с малого… то первая книга — это что-то незначительное. Первая трещина в его идеальном мире.       Они замолчали, обдумывая этот план. Он был хрупким, как паутина, и рискованным, как хождение по краю пропасти.       — Хорошо, — сказал Шикаку, беря на себя роль командира. — Ждём время. Даём ей окрепнуть. Шикамару тренирует буфер, учится глубже чувствовать её состояние. Потом… выбираем вечер. Создаём атмосферу. Полная безопасность. Ёшино готовит успокаивающие травы. Я буду на страже снаружи, на случай, если магия книги вырвется наружу. Карура… — он посмотрел на неё. — Ты будешь рядом. Ты знала Шао. Ты можешь почувствовать… его почерк в воспоминании. И если что-то пойдёт не так, ты сможешь понять, что, быстрее нас.       Карура кивнула. Это была её ответственность. Её искупление.       — А если она… не захочет после первой? Если будет слишком больно? — спросила Ёшино.       — Тогда отложим остальные, — твёрдо сказал Шикаку. — На год. На десять лет. Навсегда. Её решение. Мы только даём возможность. Не заставляем. Главное — не навредить ещё больше.       Они допили свои напитки — кто виски, кто воду. Три книги лежали между ними, немые, но страшно громкие. План был составлен. Теперь оставалось самое трудное: ждать и надеяться, что, возвращая дочери её украденное прошлое, они не сломают её настоящее окончательно.

***

      После освобождение Найтмара, недолго думая, Саске отправился обратно на остров драконов для исследования планетария.       Открывшаяся дверь пропустила его и семью Ихтии в круглую комнату, купол которой был усыпан тысячами мерцающих огней, точно воспроизводящих ночное небо. В центре стоял сложный астрономический прибор из полированного темного дерева и латуни. Воздух пах старыми книгами, пылью и… чем-то знакомым, согревающим душу.       Саске замер на пороге. Такого не было в прошлый раз.       Не планетарий, не величественные инструменты и не карта звезд заставили его сердце бешено забиться. Это был запах. Запах дома. «Смотри, Саске», — говорил отец, протягивая ему маленький, теплый на ощупь брелок. — Это наша искра. Храни ее».       Это его первое воспоминание после рождения, перед тем как родителей убили. Он даже не понял как оно появилось у него в голове.       Он машинально сжал в кармане плаща тот самый брелок — простой металлический диск с выгравированным стилизованным пламенем внутри. Он носил его с собой всегда, с того самого дня, когда все рухнуло. Это была единственная вещь, уцелевшая в пепле.       — Невероятно, — прошептал Агнар, подходя к главному инструменту. — Эти координаты… они указывают не на звезду, а на конкретную точку в этой комнате!       Критония внимательно изучила механизм.       — Хаус не просто предсказывал будущее. Он что-то здесь спрятал. Что-то, что должно быть найдено при определенном расположении светил.       Саске не слушал. Его пальцы сами нащупали на брелоке знакомые грани. Огонек… который никогда не гас, даже в самые темные ночи. Который согревал его ладонь, когда на душе было ледяно. «Храни нашу искру».       — Саске? — Солос тронул его за рукав, обеспокоенно глядя на его бледное лицо. — Ты в порядке?       — Искра, — тихо сказал Саске, не отрывая взгляда от купола, но видя не звезды, а лица родителей. — Он попросил хранить искру.       Он вынул брелок из кармана. При тусклом свете звездного купола тусклая металлическая поверхность вдруг показалась ему подозрительно ровной, слишком цельной для простого украшения.       — Осколок… — проговорил он, и слово повисло в тишине комнаты, наполнившись новым, оглушительным смыслом.       — Что? — Агнар резко обернулся.       — Осколок Меча Хауса. Мы искали артефакт, а он… он всегда был со мной, — Саске поднял брелок, и его голос окреп, наполнился изумлением и горьким пониманием. — Мои родители… они не просто погибли. Они охраняли его. Они отдали за это жизнь. И отдали его мне.       Он подошел к центру комнаты, к астрономическому инструменту. В самой его сердцевине, в месте схождения всех латунных дуг, была небольшая выемка. По форме и размеру идеально повторяющая брелок.       Сердце колотилось где-то в груди. Рука дрогнула.       — Папа… мама… — шепотом произнес он, и впервые за долгие годы в этих словах была не только боль, но и странное, щемящее откровение.       Он вложил брелок в выемку.       Раздался тихий, мелодичный щелчок. Металлический диск на мгновение втянулся внутрь, а затем выдвинулся обратно, но преображенный. Тусклый металл засветился изнутри мягким золотым сиянием, как будто в него влили жидкое солнце. Гравировка пламени ожила и заструилась, превратившись в миниатюрный, но очень реальный огонек. От брелка потянулись тончайшие лучи света — к прибору, к стенам, к звездам на куполе.       Весь планетарий пришел в движение. Латунные кольца с тихим звоном начали вращаться, звезды на куполе сместились, выстраиваясь в новое, известное созвездие. И в центре этого созвездия, прямо над их головами, засияла самая яркая точка.       — Созвездие Феникса, — замершим голосом произнесла Критония. — Легендарный знак возрождения. Знак… Избранного.       Из глубины астрономического прибора, прямо из-под светящегося брелока, с тихим шипящим звуком стал подниматься предмет. Это был не осколок в привычном понимании. Это был кусок темного, словно вобравшего в себя ночь, металла, но по его жилам бежали золотые прожилки, пульсирующие в такт свету брелока. Он парил в воздухе, медленно вращаясь.       Саске протянул руку. В тот момент, когда его пальцы коснулись металла, брелок на приборе вспыхнул ослепительно, и свет перетек по его руке, сливаясь со светом осколка. В ушах зазвучал далекий, мощный рев — не ярости, а силы. Силы, которая ждала. Силы, которая помнила.       Осколок лег на его ладонь, прохладный и невероятно тяжелый, а брелок погас, снова став простым, теплым металлическим диском. Но связь между ними ощущалась физически — тихое, мощное эхо.       — Дитя Силы Воли, ты прошёл своё испытание и наконец нашел, то что так долго искал. Ты — основание меча, на котором держится всё остальное. Теперь осталось соединить всё части и ждать, когда магически колос взрастет.       Саске сжал осколок в кулаке, поднял глаза, полные нового понимания и старой, но теперь обретенной вновь боли.       — Они знали, — сказал он, глядя на Агнара и Критонию. — Они знали, кем я стану. И они оставили мне не просто память. Они оставили мне ключ.       И, глядя на звезду Феникса, мерцающую над головой, Саске впервые почувствовал не груз судьбы, а огонь в крови. Огонь, доставшийся ему по наследству. Огонь, который теперь звал его вперед.       Тишину планетария, все еще звонящую от недавнего откровения, нарушил неожиданный звук — легкий шум шагов, а затем знакомый, громкий и полный жизни голос.       — Саске! Так вот где ты пропадал! Нас хранительница твоя сюда перенесла.       В дверном проеме, слегка согнувшись, стоял Наруто Узумаки. Его оранжевая куртка была слегка запылена, а в синих глазах светилось привычное непоседливое любопытство. За его плечом, с профессионально-оценивающим взглядом осматривая комнату, показалась Сакура       — Наруто… Сакура, — произнес Саске, опуская руку с осколком. Удивление на мгновение вытеснило все другие эмоции. Он не ожидал их здесь и сейчас.       — Ого! — Наруто осторожно прошёл внутрь, его взгляд скакал со звездного купола на сложный прибор. — Что это за место? Какой-то секретный чердак звездочета? — он кивнул на Агнара, Критонию и замершего с раскрытым ртом Солоса.       — Это пристанище Хауса, — отрывисто представил Саске. Он все еще сжимал в ладони теплый брелок и прохладный осколок. — А вы… что вы здесь делаете?       — Ищешь осколки древнего меча, не предупредив нас? — Сакура мягко толкнула его локтем, подходя ближе. Ее взгляд, опытный взгляд, мгновенно отметил напряжение в его позе, новую тяжесть в глазах. — Ты бы никогда не погрузился в такие поиски в одиночку, если бы это не было чем-то… огромным.       — Это оно и есть, — начал было Саске, но встретил упрямый взгляд Наруто.       — Если это что-то связано с твоими родителями и пророчеством, то это касается и нас! Мы же команда! — заявил блондин. Его взгляд упал на прибор в центре. — Эй, а что это у тебя в руке? И эта штуковина… Это же…       Коротко, без лишних подробностей, он объяснил, что произошло. О брелоке. Об осколке.       — Так твои родители… они были хранителями, — тихо сказала Сакура, и в ее глазах мелькнуло глубокое сочувствие.       — Да, — просто ответил Саске. — Видимо. Мы этого никогда не узнаем.       — И что теперь? — спросил Наруто, поглаживая подбородок. — Этот кусок железа говорит тебе что-нибудь?       — Не совсем «говорит». Но связь есть, — Саске поднял осколок. Золотые прожилки в нем слабо пульсировали. — И она ведет… сюда.       Он повернулся к стене, откуда они вошли. Теперь, когда звезды на куполе выстроились в созвездие Феникса, слабый золотистый луч от центрального прибора упал на одну из каменных панелей у основания стены. Раньше там была просто гладкая поверхность. Теперь проступил еле заметный контур, похожий на замочную скважину.       — Здесь что-то есть, — сказал Солос, первым подойдя к стене.       Саске последовал за ним. Контур совпадал по форме не с брелоком и не с осколком. Он был прямоугольным и узким. Интуитивно, почти не думая, Саске приложил к нему плоскую сторону осколка Меча Хауса.       Камень бесшумно отъехал вглубь, обнажив небольшую нишу. В ней, прижатая к дальней стенке, лежала шкатулка. Она была сделана из темного, отполированного временем дерева, инкрустированного по углам потускневшим серебром. На крышке был вырезан тот же символ — стилизованное пламя.       Сердце Саске вновь учащенно забилось. Он осторожно взял шкатулку. Она была легкой. Он открыл крышку.       Внутри, на подушке из выцветшего черного бархата, лежал один драгоценный камень. Он был огранен идеально и светился ровным, тёплым светом.       — Рубин, — определила Сакура, заглядывая через его плечо. — И очень старый.       — Но зачем он здесь? — произнес Агнар. — Пророчество, осколок меча… и вдруг драгоценность?       Саске вынул рубин. Камень был теплым, почти как его брелок. И когда свет от осколка в его другой руке упал на рубин, внутри камня что-то шевельнулось. Не отражение, а словно тень, контур. Он присмотрелся.       Внутри бордовой глубины рубина, словно в ловушке, плавал крошечный, но абсолютно четкий символ. Не пламя. Другой.       — Это не украшения, — тихо сказал Саске. — Это камень для амулета стихий!       Наруто склонил голову набок.       — Разве для того чтобы найти камень не нужен единорог? — Я не знаю, — признался Саске. Он закрыл шкатулку и крепко сжал ее в руке вместе с брелком и осколком. — Хотя нет, знаю. Найтмар! Он должен был сам нас найти когда-нибудь. Но Повелитель, сам того не ведая, ускорил события!       — Значит, мы всё ближе к битве, — сказала Сакура решительно. — Теперь осталось найти два камня. Вода и молния.       Наруто широко ухмыльнулся, положив руку на плечо Саске.       Саске не первый раз за этот долгий, полный потрясений день почувствовал, как уголки его губ сами собой дрогнули вверх. Груз одиночества, давивший на него все эти годы, чуть отступил. Перед ним была новая, пугающая и огромная тайна, связанная с судьбой его семьи. Но теперь он смотрел на нее не в одиночку.       Он посмотрел на рубин, светившийся в шкатулке, на осколок в своей руке, а затем перевел взгляд на верные лица друзей.       — Тогда поехали, — просто сказал он. — Нужно вернуть звёздам найденный камень.

***

      Гаара внимательно следил за бассейном, в котором была Мацури.       Ледяная вода скрывала ее до подбородка. Ее длинные волосы плавали вокруг нее темными водорослями. Но это было не самое страшное. Страшным был черный, клубящийся туман, который вырывался из ее полуоткрытого рта с каждым выдохом и не рассеивался, а тяжело оседал на поверхности воды, словно живая нефть. Над ее левой ключицей, прямо под мокрой тканью майки, зловеще пульсировало инородное тело — острый, темный контур, будто кто-то засунул под кожу осколок ночи.       Коготь гибрида. Его чуждая, грубая энергия сдерживания скрипела на зубах, конфликтуя с черной анимагией, но лишь растягивая агонию, превращая быстрый взрыв в мучительную пытку. По всему телу тянулись темные вены, которые уходили под футболку и дальше к сердцу.       Его песок, аккуратной горкой лежавший у его ног, был бесполезен — он чувствовал, как самая суть загрязняется, от малейшего соприкосновения с этой тьмой.       Он не обернулся, когда тяжелая, обитая железом дверь обители скрипнула на петлях, выпуская струю теплого воздуха и одну-единственную фигуру.       — Темари, — его голос прозвучал глухо, как удар сердца под землей. — Лед не остановит это. Коготь лишь растягивает время, как струна перед разрывом. Её собственная душа становится ядом.       Темари шагнула вперед, скинув с плеч тяжелый дорожный плащ. Она была в простых, прочных штанах и темной водолазке. Даже переодеться не успела, когда Нара вытащил её сюда, получив сообщени от Канкуро, когда уже собирался ложиться спать. Она молча подошла к краю бассейна, где плавала Мацури, и посмотрела вниз. Ее взгляд скользнул по черным разводам на воде, по неестественной выпуклости под кожей девушки, по ее лицу, искаженному не болью, а ужасом перед тем, что творилось внутри.       — Коготь гибрида, — констатировала она без эмоций, голос ее был низким и немного хрипловатым. — Грубая работа. Он не лечит. Он лишь затыкает дыру, в которую бьет фонтан. И теперь фонтан вот-вот снесет и пробку, и всё остальное.       Гаара кивнул, почти незаметно.       — Я не могу её коснуться. Моя сила… она отталкивает эту энергию, как масло воду, но не может её нейтрализовать.       Темари вздохнула. Звук был похож на шелест увядших листьев.       — Я никогда не делала этого, Гаара. Мой собственный баланс… хрупок.       — У нас нет другого выбора, — сказал он просто. В его словах не было приказа. Была просьба брата. И констатация факта.       Темари замерла на мгновение, глядя, как черный туман изо рта Мацури становится гуще. Потом она резко двинулась. Не к Мацури, а к шезлонгу, где в тени лежали несколько льняных полотен. Она схватила одно, намотала его на правую руку, как бинт.       — Вытаскивай её, — бросила она через плечо, подходя к корыту. — И держи. Крепко. Когда я начну, она может… сопротивляться. Не телу. Тому, что внутри.       Гаара, не говоря ни слова, сделал шаг. Песок у его ног ожил, превратился в десяток тонких, но невероятно прочных щупалец. Они мягко, но неумолимо обвили тело Мацури, все еще погруженное в лед, и осторожно, не давая ей дернуться, подняли её из воды. Девушка слабо застонала, и из её глаз брызнули две черные слезы, прожёгшие дымящиеся борозды на её щеках.       Темари стояла прямо перед ней. Влажный холод от тела Мацури бил в лицо. Она медленно подняла забинтованную руку. На ладони, поверх ткани, начал слабо светиться сложный, многослойный символ — печать поглощения, которой её научил Орхат.       — Прости, девочка, — тихо прошептала Темари. — Это будет хуже, чем лед.       И она положила свою светящуюся ладонь прямо на то место, где под кожей Мацури пульсировал черный коготь.       Ладонь Темари, обернутая грубым полотном, все еще горела холодным светом поглощающей печати. Контакт состоялся.       Сначала — ничего. Только судорожный вздох Мацури и тишина, натянутая как струна.       Потом мир внутри купола ДОМа взорвался.       Это был не звук. Это было давление, волна чистой, враждебной воли, которая выгнула каменные стены и заставила лед в бассейне треснуть с хрустом костей. Черный туман, сочившийся из Мацури, не стал втягиваться — он схлопнулся. Сжался в плотную, пульсирующую сферу прямо у ее груди, там, где лежала рука Темари.       Свет печати на ладони Темари погас, подавленный внезапной концентрированной мощью. Вместо него под тканью, на ее собственной коже, проступил багровый, обжигающий след.       Мацури резко вдохнула — первый полный, глубокий вдох за много часов. Ее глаза распахнулись. Но это были не глаза испуганной девушки, зараженной темной энергией. В них не было боли или паники. В них была ледяная, кристальная ясность. И в этой ясности — бездонный ужас, сменившийся осознанием чудовищного замысла.       Она не смотрела на Темари, склонившуюся над ней с побелевшим от шока и боли лицом. Она не видела Гаару, чьи песчаные щупальца напряглись до предела, удерживая ее. Ее взгляд метнулся по всему, по незнакомым, скрытым чарам на, по фигуре Гагары рядом с ней, и все кусочки пазла встали на свои места с оглушительным, роковым щелчком.       — Нет… — это был не крик, а хриплый выдох, полный такого отчаяния, что воздух, казалось, застыл. — О, Боги, нет… Это ловушка!       Темари попыталась снова усилить печать, ее лицо исказилось от напряжения. — Что? Какая ловушка? Держись, я почти…       — Отпусти меня! — Мацури рванулась в хватке песка с силой, которой у нее не должно было быть. Ее голос сорвался, стал пронзительным, почти визгливым от ужаса. — Это не случайность! Меня… меня зарядили. Как банку с горючим. Коготь… он не для того, чтобы замедлить! Он — таймер! Предохранитель!       Гаара сделал шаг вперед, его зеленые глаза сузились. «Таймер?» — мысль молнией пронзила сознание.       — Они знали, — слова Мацури лились теперь сплошным потоком, перемешиваясь с рыданиями, в которых было больше ярости, чем страха. — Знают про то место. Вход в университет Хауса. Знали, что я пойду туда, к Айбел. Знают, про вас… Знают, что вы попытаетесь спасти меня. Ведь вы же помогаете всем…       Она заломила голову, глядя на Темари, и в ее глазах было что-то похожее на жалость.       — Ты… ты поглотитель. Ты как губка. Они накачали меня анимагией не для того, чтобы убить меня. Они хотят, чтобы ты ее в себя приняла. Поглотила всю. А потом…       Она не договорила. Не нужно было. Гаара уже понял. Его песок инстинктивно сгустился, образовав вокруг них обоих, Темари и Мацури, дополнительный барьер. Но было ли это защитой? Или саркофагом?       — …потом я стану бомбой, — закончила за нее Темари. Ее голос был тихим и странно спокойным. Ладонь она не убрала. Теперь она понимала. Понимала жгучую боль в своей печати, которая не хотела поглощать, а лишь регистрировала чудовищный, лавинообразный объем энергии, готовый хлынуть в нее. — И взорвусь, когда здесь соберется достаточно «целевой аудитории». Удобно.       — Коготь, — прошептал Гаара, глядя на пульсирующую черноту под кожей Мацури. — Он сдерживает взрыв… пока его не тронут. Пока не попытаются лечить.       Темари медленно кивнула. Теперь ее рука не просто лежала — она впивалась пальцами в ткань, в кожу Мацури, удерживая контакт.       — Значит, выбор. Или я отпускаю, и она погибает здесь и сейчас, взорвавшись, возможно, лишь наполовину, но убив тебя, меня и Гаару. Или… — она перевела взгляд на брата, и в ее глазах вспыхнул знакомый, неистовый огонь, тот самый, что гнал когда-то всех от себя. — Или я забираю всё. И мы выясняем успею ли я найти способ либо контролировать эту бурю внутри, либо увести ее подальше от вас.       В воздухе повисла тишина, тяжелая, как свинец. Ловушка захлопнулась. И теперь счет пошел не на часы, а, возможно, на минуты.       Тишина на улице была густой, как смола. Она висела между тремя людьми: между Гаарой, чей песок замер в напряженной готовности, между Темари, чья рука все еще лежала на бомбе замедленного действия, и Мацури, в глазах которой плескался леденящий ужас осознания.       Темари оторвала взгляд от брата. Ее глаза, полные решимости, метнулись к темному углу, где на грубом деревянном столе лежали ее вещи — не магические артефакты, а лучший предмет современного мира. Мобильник.       — Удержи ее, — бросила она Гааре, и ее голос уже не был полон сомнений. В нем звучал холодный, отточенный расчет полководца, вспоминающего старое поле боя. — Не давай когтю сместиться ни на миллиметр. И готовься к худшему.       Она рванулась к столу, схватила телефон. Ее пальцы летали по клавишам с неестественной скоростью. Она набрала не номер, а сложную последовательность символов — закодированный вызов на частную, защищенную линию, которую создала специально.

***

      Где-то не далеко, в своей мастерской, заваленной книгами и пергаментами, Канкуро, с лицом, вымазанным машинным маслом, отложил листок и взглянул на экран. На нем горели два символа. «Красная тревога. Магия» и личный знак Темари. Рядом — короткие координаты и одно слово: «Хрусталь. Немедленно.»       Канкуро не задал ни одного вопроса. Его лицо стало маской сосредоточенности. Он швырнул тряпку, смахнул со стола незаконченные проекты и рванулся к потайному сейфу в стене. Оттуда он извлек не оружие, а две вещи: небольшой, идеально отполированный чёрный шар из обсидиана, испещрённый изнутри тончайшими серебряными прожилками-печатями.       Тем временем в лесу Темари набирала второй вызов. На этот раз — на номер, который она знала уже наизусть.       В дворе дома Узумаки, наблюдая за тренировкой Наруто, Саске Учиха почувствовал легкую вибрацию в кармане. Он поднес его к уху и услышал голос Темари, полный стального напряжения. Координаты и суть: «Анимагический резонансный коллапс. Нужна сила Аматэрасу для кристаллизации ядра. И твоя магия. Сейчас.» Саске не стал спрашивать, что опять произошло. Он лишь кивнул и телепортироваться.

***

      В ДОМе счет шёл уже на секунды. Коготь под кожей Мацури начал вибрировать, издавая тонкий, противный звон. Черная сфера у ее груди пульсировала в такт, становясь плотнее, горячее. Гаара чувствовал, как его песок, обвивающий девушку, начинает крошиться по краям, превращаясь в черную пыль.       — Темари! — его голос впервые за много лет выдал тревогу.       — Держи! — крикнула она в ответ, не отрываясь от Мацури. Ее рука была поднята, но уже не с заклинанием печати поглощения, а с заклинанием сбора. Она собирала вниманию понемногу.       Через дверь вволились Саске с Ино. Растрёпанные, запыхавшиеся.       Они одним взглядом оценил обстановку: Гаара с песком, девушка с черной анимагией в сердце, Темари с полотенцем и активированной анимагией. Их взгляд остановился на пульсирующей сфере.       — Ядро уже сформировано, — констатировал Саске предисловий. — Ино может его стабилизировать, но не сдержать взрыв. Нужен контейнер.       — Контейнер в пути, — отозвалась Темари, и в тот же момент раздался оглушительный грохот наверху, будто на крышу рухнуло дерево. Через мгновение на улице, ломая заклятую дверь, ворвался Канкуро. Он не был один. За его спиной, скрипя и постукивая, двигалась массивная кукла в виде многорукого монаха, в сложенных ладонях которой лежал тот самый черный обсидиановый шар.       — Получил, собрал, привез, — отдышался Канкуро, его глаза сразу же нашли Мацури и черное пятно на ее груди. — Черт… Это уже почти…       — Ино, сейчас! — скомандовала Темари. — Выжигай светом периметр ядра! Гаара, в момент контакта света — ослабь хватку ровно на полсекунды! Канкуро, готовь «Собирателя»! Саске, нужно преобразовать свет Ино в пламя!       Ино молча кивнул и почувствовала руку Саске на своем плече. Её глаза напряглись и по краю черной сферы вокруг Мацури вспыхнуло кольцо светлого пламени Аматэрасу. Оно не горело, а замораживало реальность, создавая мгновенную, абсолютную границу. Саске сосредоточенно держал кольцо ровно, не смещая не на миллиметр.       Гаара, доверяя интуиции сестры и силе Саске и Ино, на долю секунды ослабил контроль. Песчаные щупальца чуть разомкнулись.       И в этот момент Темари рванулась вперед. Но не к Мацури. К кукле Канкуро. Она выхватила из рук монаха обсидиановый шар и, разбивая кулаком тонкую стеклянную крышку на его макушке, вскинула его над головой.       — ВСЕ КО МНЕ! — проревела она, и это был не голос, а вихрь воли.       Ее собственная печать поглощения на ладони, которой она держала дно шара, вспыхнула багровым светом, но на этот раз она работала наоборот — не втягивала в себя, а служила приманкой, кричащим маяком для темной энергии. Магия Саске и Ино, сдерживающее ядро, дрогнуло. И черная сфера, лишенная на миг физического сдерживания песком и привлеченная мощным резонансным вызовом Темари, рванулась. Не в Мацури. Не наружу.       Она, как живая, устремилась в маленький черный шар в руках Темари.       Это было похоже на то, как черную дыру втягивает в себя другая, большая черная дыра. Энергия входила в шар с воем, искажающим пространство. Обсидиан начал светиться изнутри лилово-багровым адским светом, на его поверхности поползли трещины, но серебряные прожилки-печати внутри вспыхнули и удержали форму.       Мацури крикнула — коротко, хрипло, и потеряла сознание, обмякнув в хватке песка. Коготь гибрида на ее ключице почернел, раскрошился и осыпался пеплом. Угроза миновала.       Но проблема не была решена. Она была лишь переупакована. Темари стояла, тяжело дыша, держа в дрожащих руках шар, внутри которого бушевала и билась о стенки сконцентрированная черная анимагия. Шар был обжигающе холодным и невероятно тяжелым, будто в нем была заключена целая звезда тьмы.       Канкуро подвел свою куклу-монаха. Тот разомкнул ладони, и Темари осторожно, будто мину, опустила шар внутрь. Механические руки сомкнулись, наложив поверх печатей внутри шара еще десяток механических и магических замков.       — Он не вечен, — хрипло сказала Темари, глядя на брата и Саске. — Печати выдержат месяц. И те, кто это подстроил… они почувствовали всплеск. Они знают, что ловушка сработала, но не так, как планировали. Теперь они будут искать не бомбу в человеке. Они будут искать это, — она кивнула на куклу, держащую черный хрустальный шар.       Ино, погасив своё пламя, медленно кивнула. Еë глаза все еще видел токсичный, нестабильный сгусток энергии внутри обсидиана.       — Значит, нам нужно найти их первыми, — произнесла она тихо. — И отдать им их же шутку.       Гаара, наконец отпустив бесчувственную Мацури и подхватив ее на руки, посмотрел на хрустальный шар, затем на бледное лицо сестры.       — Ты потратила много сил, — сказал он. Это был не вопрос.       Темари слабо улыбнулась, вытирая кровь, выступившую у нее под носом от перенапряжения.       — Ну, такова наша жизнь, Гаара. Напиши мне, когда она придёт в себя, я хочу с ней поговорить.       — Хорошо.       — Саске, Ино, спасибо за помощь.       — Обращайся, — ребята обнялись с Темари и вернулись обратно в обитель.       — Что сделать с этой штукой? — Канкуро внимательно рассматривал новый и очень занимательный хрустальный шар. — Он прям кричит анимагией.       — Так и будет, — Собаку положила руку на шар и впитала в себя малую часть энергии. — Но нам нужно лишь немного. Потом эта штука вернётся обратно к Повелителю.       — Я рад, что ты вернулась, сестрёнка.       — Скучал по мне? — девушка улыбнулась.       — Даже несмотря на то, что мы с Гаарой тебя знаем плохо, мы всегда знали о тебе. И хотели, чтобы ты была с семьёй. Так и вышло, — Канкуро слегка толкнул сестру плечом. — Правда мы думали, что ты станешь анимагом. А получилось…       — А получилось, что я теперь анимаг, а вы почти волшебники. Но знаешь, я этому рада, — Темари подошла к Канкуро и обняла его. — Теперь у меня есть мама и два младших брата.       — Это наши первые объятия за всю жизнь, ты в курсе?       — Если будешь так говорит, они станут последними.       — Молчу.

***