Броня из цветов

Свисала свысока над городом атропа У алого заката — распорота утроба

Бог уже не обещает себе все исправить. Он смотрит на каменную рамку портала — она величественно возвышается в темноте на главной площади, пропадая в пустоте под искусственным потолком. При взгляде на нее Стив чувствует нетипичное волнение… Она гигантская — нужно отойти далеко, чтобы окинуть взглядом ее всю. Обезображенная, сломанная временем, неровная и будто истерзанная взрывами, затем перестроенная — все еще страшно внушительная. Площадь вокруг рамки не покрыта ковром, лишь мох местами застилает булыжник, и в этом проблема — их легко сможет услышать Хранитель. Стив твердо уверен, что он спит где-то в городе, ведь чувствует его слабую тонкую энергию, как создатель — творение. Воздух под землей тяжелый, влажный, спертый. Голубые фонари мигают, разгоняя тьму, вторя магическим свечам, что не гаснут уже который год. Этот мир — могила, а разрушенные дома — останки человеческой цивилизации, в один момент бесследно погибшей по чьей-то злосчастной вине. Из головы Бога все не выходят высохшие цветы, возложенные у Дома: многие растения даже не успели распуститься, а другие возносились уже гнилыми, лежали друг на друге, как стога сена перед зимой. Перед концом цивилизации люди стали нести все, какие найдут, даже сорняки и простую траву… И Бог наконец понял причину всего произошедшего. По случайности он нашел несколько минут назад послание, прибитое гвоздем к двери Дома. Сейчас оно лежит тяжким грузом в его руках. Не нужно даже вчитываться в стертые буквы на листе, Стив слышит молитву, вложенную в бумагу. Неожиданный шепот опаляет ушную раковину: — Не кори себя… Стив распахивает глаза — рядом стоит Херобрин. Его выражение лица все такое же нейтральное и спокойное, и Стиву вдруг думается, будто он точно знает что-то, что важно узнать и ему, но сдерживается, чтобы не сказать этого раньше времени. В отличие от Демона, на лице Бога словно написано: «Я не в себе». Херобрин вновь наклоняется ближе, шепчет тихо-тихо, чтобы не разбудить Хранителя: — Ты понял, кто заставил твоих людей строить портал? — Энтити, — так же шепчет он, заглядывая в белые внимательные глаза. — Пока ты осматривал город, я нашел записку с мольбой одного из жителей. Он просил избавить их от ночных кошмаров в виде черного существа с кровавыми глазами, заставляющего гениев этого города строить портал в Край. Кошмары одолели всех воинов. Они уходили в портал и не возвращались. — Почему Вызыватель сказал, что с помощью него можно пройти к Далеким землям? — легкий свет стоящих под их ногами свечей озаряет лицо Демона, создавая игру света и тени: его скулы кажутся еще выразительнее, а темнота под глазами чарует своей глубиной. — Энтити сам указал координаты Далеких Земель, — Бог с трудом верит этим словам. — Он хотел, чтобы к нему пришли. Поэтому портал имеет механизм переключения между двумя мирами. — Зачем идти к нему? — Этого я уже не знаю… — Стив устало сводит руки на груди, невольно повторяя позу Демона, и вновь смотрит на портал. Безоговорочное движение без шанса на отступление. Мир требует, чтобы колесо времени вечно крутилось — нельзя замереть в одном мгновении, каким бы безопасным оно не казалось. Стив не может остаться здесь, остаться с ним — каждое решение и каждый шаг имеет последствия. И потому ему нужно действовать. Бог любуется на Демона еще немного, еще чуть-чуть, затем отбрасывает мысль о том, что он что-то скрывает. Если бы считал нужным сказать, то сказал бы. Стив не уверен, но ему кажется, что Херобрин стал холоднее… … Белые руки проносятся над панелью, складывают воздушные руны, заставляющие центр управления вновь гореть. Старинная редстоуновая пыль вновь оживает, — Стив следит за ней с неким опасением, что путь нужно продолжить, — со стороны гигантского портала доносится легкий треск, разрушенные камни окутывает алая пыль. Веет легким холодом со стороны распахнутых ворот шахты: она далеко, до нее почти километр, преодоленный мужчиной в неком наваждении, но морозец от ветерка все равно проходит по позвоночнику. Бог медленно подходит к Херобрину и шепчет ему: — Ты видел здесь кого-то помимо нас? Хранителя, например? — Нет, но он спит где-то здесь. Больше никого. — Почему еще не проснулся? — Я позаботился о том, чтобы уничтожить его «уши» вокруг портала, — в голосе скользит легкая грубость; он сосредоточен, он занят, он хочет завершить все быстрее… Стив хочет момент максимально затормозить и заморозить под толщей льда. Он поддается желанию отстраниться и оставляет Демона одного, отходя дальше, к разбитой длинной дороге центра города. Она тонет в легком мороке и темноте, в горечи и болезненных криках испуганных людей, замерших навеки в духоте воздуха. Голубые фонари снова качаются, озаряют то края поросших гипнотическими чужеродными растениями домов, то пробегаются по трещинам в брусчатке — не останавливаются, даже не задерживаются. И пока стрекочут искры редстоуна позади, Стив медленно идет дальше, украдкой заглядывая в черные окна. Он видит в них свое встревоженное отражение, а за ним — разрушенные дома, перевернутые столы, стулья, шкафы с разбросанными книгами вокруг, чьи-то памятные вещи, картинки, побитые зеркала и растерзанные подушки. Все замерло в том моменте, когда закончилась история города. Его города, города его детей. Опустошение сочилось через лопнувшие стекла, выливалось сквозь прохудившиеся стены брошенных жилищ, которые некому было подлатать. Не в силе сдержать порыв, Бог желает слабо коснуться одного из окон — протягивает чуть дрожащие в легком морозце пальцы, и когда уже едва притрагивается… Голова будто становится все легче и легче, а мысли путаются, образуя в памяти туманности; мужчина на мгновение концентрируется на внутренних ощущениях, связывающих его невидимыми нитями с творениями Верхнего мира, и будто не находит… Все, что было — не находит… Стекло лопается. Его треск подобен сокрушительному грому в давно погибшей тишине. И где-то там, затаившееся в ядовитых цветах на когда-то пышущих растениями клумбах, просыпается нечто. Собравшееся в комок вьюна и жухлых грязных лепестков, нечто начинает тревожно, с каждой секундой все громче и громче, выть; выть так, как желал бы вскричать сам Стив, погруженный в склеп истории целой жизни — оно, бесспорно, и есть то, о чем предупреждала каждая из покосившихся табличек. Оно будит Хранителя. Кажется, Херобрин проглядел несколько, либо Бог зашел слишком далеко в попытках поймать давно упущенную жизнь. Сердце вмиг подскакивает в грудной клетке — его громкий стук может заставить выть еще одну ловушку? Стив прижимается к углу дома, хватаясь заледеневшей ладонью за рукоять меча, и бросает злой взгляд на освещенный вечными свечами увядший грязный сад. Когда-то он принадлежал живущему здесь человеку, был огражден забором, от которого остались лишь металлические колышки — как бы ни хотелось, от Хранителя они не защитят. Сад когда-то цвел, растения вместо удобрений впитывали любовь, крепко впиваясь корнями в мягкую землю. Но сейчас в саду росли не ромашки, не лилии, и даже не лук батун. Сейчас чернозем был кроватью для каменного изуродованного существа, вылезающего из глубин. Изуродованного существа. Стив помнит, как создавал его — почти так же, как Голема в деревне. Он появляется с треском камней под почвой. Сначала из-под дряблой земли вырастают тонкие переплетенные между собой рога, напоминающие спутанный терновник, следом выходит низко наклоненная морда с перекошенной пастью глубокого зеленого оттенка, в которой теряется чернота. Голубой свет свечей бликами скачет по жесткому телу, поросшему мхом и чужеродными растениями, и едва-едва очерчивает силуэт гигантского, тяжело нависающего над мужчинами существа. Дыхание Стива замирает, а блеск в глазах пляшет, как быстро рассыпающиеся по небу фейерверки; он внимательно наблюдает за существом, которого породил, и от чего-то страшно не хочет его убивать. Он был создан для защиты. И защищал. И до сих пор защищает. Он издает утробный низкий рев, с трудом вырывающийся из растянутого рта. Изо рта ли? Когда Хранитель встает во весь рост, Стив видит зияющую в его груди дыру, которой на его памяти не было; дыра в одно мгновение загорается голубым светом, сравнимым со всеми висящими в городе фонарями, и озаряет белую клетку ребер. Глаза Стива широко распахиваются: сияет ничто иное как огромное сердце Хранителя. Незащищенное плотью сердце. Оно огромное и бьющееся, живое, такое, каким было создано Богом тысячи лет назад. И Страж, по сути, остается последним жителем забытого города. Точно так же сошедшим с ума. Бог телом чувствует — неясно чем, но монстр втягивает воздух, желая учуять запах разбудившего его нарушителя. И все так же рычит, предупреждает. Теперь ясно — звук исходит из его истерзанной грудной клетки, и его слышно за километры, Стив уверен. Какими бы не были его мысли, ему нельзя услышать Херобрина или медленно набирающий энергию портал. Снова взгляд глубоко в себя — Стив, как во сне, не чувствует твердой почвы и падает в долгожданные объятия Ничего; у него нет времени об этом думать сейчас, но он представляет, как протягивает руку к ледяному водопаду у той самой скалы около какого-то… поселения? И не чувствует воды. Хранитель делает свои первые тяжелые шаги, втаптывая рыхлую почву глубокого вниз. За ним бездонная яма-могила, где он спал сотни лет… Все ждущий момента, чтобы выполнить указ Бога. Помнит ли он его? В воздухе ощущается повисший запах озона и ставший еще более ощутимым минеральный аромат вод, текущих глубоко-глубоко под каменным городом. И чем ближе защитник, тем сильнее аромат. Мужчина, сжавший меч со всей силы и затаившийся в месте, где его враг еще не видит, вдруг пропускает одну мысль, посетившую его еще в той далекой людской жизни. Он вспоминает момент: «Красными глазами голем осматривает людей вокруг, затем медленно, тяжёлыми шагами, он разворачивается, после чего вытягивает длинную руку, в которой он осторожно сжимает маленький мак. Он протягивает ее Стиву, обещая хранить его жизнь ценой своей собственной; охранять деревню. И если встанет выбор, защищать ли обычного человека или своего создателя, голем выберет последнего.» От Хранителя веет странной осознанностью и тоской. Сильно ли он схож с големом? У того не было сердца. А здесь есть — тревожно пульсирующее, с каждым моментом сильнее бьющееся подстать сердцу его Бога; Стив понимает, что боится, и Хранитель боится сам. … Если бы он мог спросить, кто здесь, он бы спросил. Но его рот перекошен и больше понятные звуки не издает. И даже не кричит — предупредительный рык извергается из туловища. Кто-то посмел ему разодрать грудь. Не для того ли, чтобы извлечь сердце? Чем Хранитель так сильно отличается от овец, кошек или белых медведей…? У него нет глаз. Он ничего больше не видит. …И Стив вставляет лезвие обратно в ножны, делает сначала короткий нерешительный шаг ближе к Хранителю, затем чуть более смелый. Думает, что в любом случае сможет создать щит, если монстр вдруг не узнает, а шанс провала огромен; но что Стиву до портала, если перед ним стоит существо, созданное им же? Жутко обезображенное, ослепшее, поросшее чужеродными растениями, но все же — созданное им? Давно похороненное, но все же заставшее те дни, когда было небезопасно, но были люди? Он же помнит людей и все произошедшее? Выше голема на целую голову, сильнее, массивнее, злее и разумнее… Хранитель немного наклоняется, почувствовав запах. И сердце его под ребрами начинает биться быстрее. … Стиву кажется, что он ослеп на мгновение, но вот свет в груди Стража вспыхивает вновь. Хранитель наложил на своего создателя заклятие тьмы — она сгущается вокруг непроницаемым куполом, и морозец скользит по рукам, по замершим пальцам, ледяному лицу. Следом скользит слабое дыхание Хранителя, от чего-то замершего в десяти шагах от своего Бога. И в мертвой тишине Стив вдруг слышит тихий болезненный вой… — Хранитель? — в голосе скользит сомнение, как если бы он обращался к человеку в болезненном бреду. — Ты узнаешь мой голос? Замершая статуя неподвижно стоит в перепаханной земле на самом краю могильной ямы, от которой в душном воздухе разносится запах сырости и вековых мхов, и вдруг медленно поднимает длинную мускулистую руку, точно так же поросшую дикими растениями, — в глубокой темноте Стив с трудом рассматривает кисть, плотно прижатые друг к другу в кулаке пальцы, сливающиеся по оттенку с темнотой вокруг. Болезненное жужжание роя пчел, подобное пчелам Херобрина в его бесконечном потоке мыслей, также наполняет мысли Бога; он делает едва заметный шаг ближе к Хранителю, не видя агрессии, смело подходит ближе, пока глаза не падают на крошечную сухую розу, прежде спрятанную в кулаке. — Узнал, — в его голосе успокоение и спасение, такое сильное, что мышцы сводит от внезапно нахлынувшей улыбки. Монстр в ответ выдает неразборчивый урчащий звук… Стив на секунду перестает чувствовать звенящую пустоту внутри, поселившуюся от мысли упущения — благодаря Хранителю он ощущает присутствие последнего существа, не погибшего в развалинах, малую часть той цивилизации, с которой он даже не успел попрощаться. И роза, которую он принимает от него, ощущается в руках особенно тяжелой. Бог видит лишь землю под своими ногами, часть тела Хранителя, тяжело опускающегося с беззвучным воем на колени, свет в его груди, который по-медленному начинает блекнуть и перестает освещать остатки видимого пространства. Бог воспринимает это спокойно, будто так и должно было произойти. Защитник человечества дождался своего хозяина, чтобы сказать, что он не справился с задачей и готов умереть перед ним. Тело окутывает морозец на более высоком уровне, чем на физическом — туманности выросли до необъятных размеров, и теперь он не чувствует. Не чувствует. Легкая дымка рассеивается, когда Стив слышит тихий треск в шуме своих мыслей, в тишине вокруг. Мужчина выходит из оцепенения, оглядывается, но кроме черноты по-прежнему ничего не видит; новая жесткая волна тревоги проносится по телу, слух напрягается сильнее прежнего и кроме тихого потрескивания редстоуна вдруг улавливает вой ветра. … — Херобрин?! На его крик больше никто не реагирует. Последний раз нервный взгляд падает в сторону защитника, находя его утопленным в перерытую мерзлую почву, и мужчина бросается в сторону каменного дома, от которого пришел. Руки чудом его находят в гипнотической тьме, плывут по вмиг замерзшим камням, и Стив выходит к дороге, по которой пришел сюда некоторое время назад. Он надеется, что магия Хранителя скоро развеется и слепота пройдет; он надеется, что ошибается, думая о причинах происходящего. Тело окутывает холодный ветер, а слух пронзает низкий гул гуляющих между домами вихрей. Это чувство ни с чем не спутать: так ветер ласкает кожу и волосы, так легкие наполняются холодным уличным воздухом после долгого времени пребывания в шахте. Таким всегда чувствовался воздух Верхнего мира, обильный кислородом и цветочными запахами — таким его чувствовал Бог, когда переходил из мира Демона в свой собственный. Прикрывая глаза на несколько секунд, он представляет поле с густо растущими цветами, представляет солнечные лучи и ослепляющий свет, греющий кожу — о, как немыслимо давно он видел его, как долго еще не увидит… Сейчас это инородно — этого быть не должно под глубиной в несколько километров. Стив набирает полные легкие воздуха, и, задержавшись лишь на мгновение, бросается назад к порталу. Из-за магии Хранителя он почти ничего не видит, но даже не глядя на небо, он небо чувствует. И среди томного минерального аромата вдруг ощущается проклятый запах дыма — его ноты он ощущает почти сразу, точно, как и касания твердых частиц Пустоты к коже. — Стив, я здесь, — удивительно спокойно произносит Херобрин. — У нас проблемы. Нагнанный монстром морок пропадает, стоит лишь подойти к Демону — то ли закончилось его колдовство, то ли сильная энергия Демона так повлияла. Бог трет глаза и медленно осматривается по сторонам — чернота проходит краткими волнами, раскрывая все больше и больше ранее скрытого пейзажа, как сильно бы он не хотел на него смотреть и оставаться дальше под куполом неведения под каменной оградой толстого слоя земных пород. Он хотел бы ахнуть от удивления, но изо рта не вырвалось ни звука. Стив застыл, глядя ровно вверх. В ответ на него снова уставилась Пустота. … Небо, усыпанное миллионами звезд, темно-синее, как шторм в морях, разрезает черная дыра, будто кожу — меч. Колыбель всего человечества медленно раскачивается перед распахнутыми внемлющими каждому ее слову глазами, а матерь сущего напевает потерянному сыну убаюкивающую мелодию, срывая с небосвода звезды одну за другой… Так близко — рукой подать. От нее подкашиваются ноги. В глотке застряли все слова. Он, не двигаясь, смотрит на разрезанное небо. Оно разрезается где-то внутри его груди, отдаваясь таким же воем, как и гуляющий в округе ветер. Шевелятся чужеродные растения, шатаются фонари, трещит портал. За пределами древнего города замерзает воздух, окутывая сердце льдом. Слишком быстро. Как магически прекрасно на мир падает вечная мерзлая чернота, пылко сжирающая ценный ему небосвод… … Херобрин в одно мгновение оказывается рядом, стальными руками хватая Бога за плечи. Стив смотрит на него испуганными глазами, думая, что в теплой куртке стало холодно до жути. Хочется спрятаться под его черный мундир, забраться под тонкую бледную кожу и слиться воедино с Демоном, становясь дровами для его погасших в Пустоте огней Нижнего мира, разжечь внутри пожар и создать новый мир взамен старому. У самого Херобрина подкашиваются ноги, жутко тарабанит сердце под жесткой тканью одежд, пульсирует кровь в больной голове — он смотрит на Стива и зовет его по имени, пока энергии чуть хватает на поддержание беснующегося за спиной портала. Собравшись, он говорит, глядя ровно в глаза и никуда иначе: — Не думай смотреть на нее… Съев звезды, она двигается дальше, жадно поглощая горы и верхушки деревьев. От неба не остается ни крупинки. Исчезла луна, облака и палитра всего небосклона, убитого бесчинствами Пустоты. Бог уже не видит их. Не чувствует даже… Он лишь приоткрывает рот, желая что-то сказать, но не находит слов, пусто уставившись на Демона. Насколько же она была жестока, что поглотила толстый слой земли над их головами, только чтобы показать Стиву, как убивает его небо… Он не может разобрать, что есть Пустота и почему она это делает, оставляя за собой лишь обломки на месте целого мира. Он не знает, виновен ли в этом Хаос-отец, и есть ли он вообще за пределами испытывающей их черноты. Портал за спиной Херобрина трещит и стонет. Демон кое-как смог связь нити пространства, чтобы заставить его работать на механизмах редстоуна. И если Пустота, съев до последней крошки камни над их головами, посмеет добраться до рамки, то Демон проиграет. Он болезненно прогоняет в голове мысли, сжимая плечи дрожащего Стива: какой смысл держать вместе последние ниточки тела и не распуститься в руках Ничего, как распустился почти до конца его огромный Нижний мир? Но, разумеется, для Херобрина смысл был дать шанс Стиву все исправить и не умереть ровно до тех пор, пока не исполнит свое предназначение, как когда-то давно Стив исполнил свое. — Смотри на меня, не на нее! — не унимается он. — Портал работает, я смог его запустить ненадолго, ты должен идти дальше. Как громадная паутина, нить за нитью, исчезает в черной пасти Верхний мир, забирая за собой его создателя. Бог смотрит не в Пустоту, а сквозь нее куда-то в себя, замечая умирающие фрагменты памяти, но теперь отнимаемые более глубоко и избирательно, чем было во время его перерождения. Он хватается за голову, зарывает пальцы в спутанные волосы, будто пытаясь ухватить отдельные фрагменты внутри своей головы, но лишь нервно бегает глазами по темному мундиру перед ним — не может поймать. Он находит себя более опустошенным, чем Стива-человека, не знающего очень важной тайны собственного бытия. В глазах Херобрина Бог видит что-то свое, свои остатки истории и утерянные в эти мгновения куски пазла, границы которых сильно размылись и слились воедино. Мужчина с трудом приходит в себя, берется за протянутые руки Демона, как утопающий за тростинку, и надеется, что та окажется достаточно крепка, чтобы помочь ему выбраться на берег. Но берега нет — это был хрупкий лед, подобный тому, что покрывал озеро в тот злополучный день… Какой? Лицо Херобрина невозмутимо, он выглядит спокойно как никогда прежде, словно и не было всех тех разрушений, что случились с его измерением. Он смиренно прикрывает глаза, берет дрожащие и ледяные руки Стива в свои и ждет, пока тот успокоится. Он знает, что происходит сейчас с ним. Он знает, чего тот боится. Стив же отчаянно пытается не потерять свой разум, но уже не помнит и мысли, что проносились в голове мгновение назад. Он потерянно смотрит на Херобрина — тот не дает ответа, хотя в его глазах Стив видит понимание всего, что происходит. «О чем ты молчишь? Пожалуйста, скажи мне это, помоги мне!» — желает взмолиться он, но лишь сильнее вязнет в пучине, молчит. Он нервно оглядывается, смотрит на исчезающие крыши домов, держится за руки Херобрина немного сильнее, желая спрятаться за ним, как дитя. Так страшно ему не было даже когда Энтити пожирал его плоть… Но когда и где это произошло? — Успокойся, — голос Демона звучит как ледяная прорубь, отрезвляющая попадающих в нее людей. — Успокойся и послушай меня. Стив тут же обрывает себя, мысленно бьет по щеке, запрещая бояться. Но получается плохо: — Я что-то оставил, — шепчет Бог, — где-то что-то забыл, не могу понять… В чужом мире в незнакомой деревне… — В одном из домов в Далеких землях лежит твоя диадема, — Херобрин старается смотреть ему глубоко в растерянные синие глаза, донося то малое о его пути, что знает он сам. На руинах Адского мира горит последний огонь, затухая, пляшут искры на углях, накрываемых тяжелым одеялом пустоты без капли чистого воздуха. Лава течет по венам, поддерживая медленное биение постепенно охладевающего сердца. Стив сжимает его руки мертвой хваткой, наконец фокусируя зрение на белых бездонных глазах — и видит в них дно, к которому медленно летит со страшным осознанием — разобьется. Не моргает, чтобы запечатлеть его лицо до самого конца. Чувствует. Чувствует вибрации слегка жужжащего портала, шорох разрушающегося от Пустоты камня и ледяной ветер, что вновь хлестко бьет тела, замершие в нескольких дюймах друг от друга — далеко. Разум Бога с громом озаряет мысль сжать его тело в своих руках, прижать к себе как можно ближе и исчезнуть вместе прямо сейчас. Это все, о чем он думает. Но Херобрин резко возвращает его в реальность, прерывая все тревоги: — Верни то малое, что осталось. Останови разрушение. — Но что я сделаю? — губы содрогаются в нервной усмешке не в силе больше сопротивляться разрушительным мыслям. — Ты посмотри, мы умираем. Он хочет быть с ним до конца и никак иначе. — Да, — слишком твердо, глаза в глаза, как обезумевшему. — Разве ты не пойдешь со мной? Тревожный шепот сливается с шелестом уносящихся в бесконечное Ничто частиц воздвигнутого мира. Умирая, вселенная шелестит, бьются камни о камни, стонут растения… Стив никогда не хотел этого знать. Стив не хотел знать, как стальная хватка сильных рук Херобрина ослабевает в его руках, а веки опускаются — он смотрит не с привычным величием, а со смирением и покорностью. Губы дрожат в легкой улыбке в ответ. Белая как мел кожа… Отцветает как весенние растения перед жаркими летними днями. От чего-то Стив вспоминает святилище белого тюльпана в особняке, который принадлежал кому-то, кого он безнадежно забыл до легкой головной боли. Херобрин становится мягче в его руках. Богу даже не нужно спрашивать, что он чувствует. И не нужен ответ, почему он не пойдет с ним. — Пожалуйста, Стив. Ты ведь уже все понял. Сейчас небо упадет на нас… — на губах Херобрина улыбка вдруг стала бесконечно нежной. Стив отрицает. Он прижимает его тело к своей груди, до последнего прогоняя прочь от себя навязчивую идею, о которой говорит Херобрин. Не отпускает и даже не допускает этой мысли. Вместо этого мягко проносится ладонями по его спине… Он все осознает. Но у Стива единственное желание — остаться в жерле разрушения вдвоем, ощутить прикосновения Ничего к телам, до последнего греясь крошечными каплями тепла умирающих тел и погасающих в черноте энергий. Для него отпустить Херобрина — непостижимо страшная жертва, для которой он не имеет ни смелости, ни сил. Он понимает, что не сможет больше противостоять, если отпустит его. Руки железные. А ладони Херобрина медленно скользят с его спины ниже — на талию. Прижимаются чуть сильнее. — Я многое сделал неправильно на этом пути, прости меня, — его тихий голос Стив различает в шуме с трудом. — Я так и не смог противостоять разрушению, как бы долго не прятался и не пытался его остановить. Это совершенно бесполезно. Единственное, что остается мне — посмотреть страху в глаза. Но ты еще можешь спастись. Твоя сила тысячекратно больше моей… — Херобрин, я люблю тебя, — в то же мгновение говорит мужчина, прерывая любые фразы, что еще хотел бы сказать Демон. Но Херобрин все равно говорит: — Я тоже люблю тебя, мой дорогой. Исправь все. И на грани сознательного и бессознательного, сна и бодрствования, отчуждения и понимания… На грани той катастрофы, что могла бы случиться, если бы он так не поступил, Демон находит в себе силы, чтобы свершить очень важный шаг. Зная, что почувствует ненависть к себе, что оборвет доверие, он отталкивает от себя Бога — живого, все еще дышащего, существующего, — и бросает прочь от себя — в шевелящееся и пульсирующее жерло портала в Далекие земли. Портал подчиняется его воле, сковывая Бога по рукам и ногам, и втягивает его в себя. Вышибает из легких воздух — не закричать. На кончиках пальцев все еще сохраняется тепло его рук… На теле — тоже. И лишь в те последние мгновения, что успевают зацепить глаза, Бог понимает, что для Херобрина это был последний выход как единственная еще открытая дверь. Стив видит его белые глаза, полные пустоты, низко опущенные понурые плечи, больше не скрытые величественным плащом… Херобрин пошатывается, слабо обнимает себя за грудь и теряется в окутавшем его черном тумане. Стив рвется к нему, делая бессмысленные попытки схватить едва видимый силуэт, но руки хватают только густой пахнущий гарью и минералами воздух. В искривленном пространстве портала в воздухе на мгновение застывают кристаллы слез. Стив не может вдохнуть. Не может поймать его руками и сказать еще раз те страшно людские слова, которые навсегда застряли комом в горле. Портал схлопывается прежде, чем Бог успевает хотя бы позвать Демона по имени…

***

Мужчина делает шаг по чужой земле, два, затем обессиленно оседает на пыльную землю. Стылая почва пахнет опустошением. Пахнет как небытие. Его безвольные руки опускаются к земле, под сведенными бровями в остекленевших глазах стынет глубокая чернота — в них отражается навсегда замершее мгновение, раскинувшееся на несуществующем кусочке мира. Там навсегда остался Херобрин, там навсегда остался и сам Стив. Он думает о его спокойных руках, умиротворенном лице, не дрогнувшем голосе. Теперь Стив железно понимает, почему он был так спокоен в последние минуты перед тем, как мир сошелся в одну точку и сгинул, медленно затягивая удавку на шее мужчины. Стиву страшно вспоминать о Херобрине в прошедшем времени, поэтому он представляет произошедшую картину вновь и вновь так, будто она происходит сейчас. До сих пор фантомно чувствует его прикосновения. Не осознает. Абсолютная тишина прячет за собой тронутое хрупкое сознание Бога. В его голове проносятся мысли о выжженной совершенно плоской земле, об исчезнувших деревнях, он старается вспомнить свои владения более конкретными картинами, но не может. Старается вспомнить того, с кем проходил долгий путь до осознания себя как Бога, но не может. Старается восстановить события в обратном порядке, дойти до момента того, как был ребенком, но все напрасно — не может, не может. Он распахивает ладонь и с тревогой прикасается пальцами к шраму в виде куба, к печати, связывающей его с Демоном… Стив думает о нем, прокручивает в голове имя и образ, пытаясь связаться на более тонком уровне — на уровне души, но тонкая ниточка, связывающая их, ведет от Стива в никуда. … Разум пробуждает яркая мысль — не забудет ли он Херобрина, как забывает даже собственное имя? Душу окутывает страх, и, не найдя, чем записать бы, мужчина без единого сомнения достает из ножен белый меч. Он холоден. Меч сейчас кажется единственным настоящим из всего дурного выдуманного сна; он — последняя ниточка к разумному, но Стив быстро отрезает себя от рассудка этим же мечом — твердым уверенным движением скользит острием по ладони, рассекая шрам в виде куба. Больше он не связывает его с Демоном Нижнего мира и его целостность не важна. И нет никакого Нижнего мира. Дрожащим пальцем выводит кровью на белом металле его имя, выходит немного криво. Херобрин. Дыхание возвращается немного пылким и неровным. Запрелый воздух вдруг рассекает вибрация голоса, заставляя Бога вынырнуть из топи как раненого кита на берег. Голос знакомый до одури. Не вспомнить чей… Мужчина смотрит вперед, туда, откуда позвали, и вдруг находит между накладывающимися друг на друга пластами земли молодого человека в смутно знакомом темно-сером плаще. Капюшон украшен густым лисьим мехом, длинная шерсть касается и светлого едва заметного лица — оно скрыто так, как скрывает лица людей сон. Длинные волосы землистого оттенка путаются в рыжем мехе, а силуэт продолжает маячить далеко — там, где каменная арка знаменует начало владений Духа. Юноша кричит еще раз тем самым голосом, и Стив узнает его — именно с его обладателем они бежали из башни, именно с ним… Кричит в третий раз: — Стив! И, отвернувшись, теряется в сером лабиринте чужого мира, окутанного тайной вечных туманов. Неустанно воют ветра, светит искусственное блеклое солнце. Последнее во всех измерениях.