Броня из цветов

«Все цветы, лежащие вокруг брони Бога, погибли».

Хаос разрушает рассудок. Острыми ножницами портного режет расслоившиеся ткани разума, перекраивает душу и перешивает заново, и каждый его разрез отпечатывается резким спазмом, помутнением в глазах; Стив почти не замечает этого, ведь не помнит, как было «до». Его душа будто медленно покидает тело; она буквально отрывается от него. Вознося глаза к небу, он вымученно вглядывается в Пустоту, словно стоя на дне самого глубокого колодца, и кажется, будто ноги вот-вот оторвутся от земли, и он сможет воспарить к колыбели их крошечного мира… разлетающегося в клочья, как старая одежда. Уже трещат швы. Дрожащие пальцы касаются пульсирующих висков, испуг теряется в густом вареве бессвязных мыслей, занесенных туда ветрами Пустоты подобно сорнякам с далеких полей. Их много настолько, что голова вот-вот лопнет. Хаос заполняет голову необъяснимым. Вливает в разум что-то объемное, непостижимое человеческим сознанием, как если бы слепому от рождения пытались объяснить понятие цвета. Стив не понимает, для него это белый шум; огромный горящий шар, чудом поместившийся в голову. Он переключается на физические чувства, чтобы отвлечься, но там не легче — тяжело дышать и нет сил сдвинуться с места. Сидя на холодной земле, он зарывается в нее пальцами и дышит, дышит, пытаясь унять огромные потоки болезненных распирающих объемов непонятного, давящего на череп изнутри. В океане он с трудом отыскивает себя, затем, концентрируясь именно на себе, сидящем здесь и пытающимся не сдаться, он намечает себе цель. Перед глазами без конца плывет. Что он должен был сделать? Океан несоразмерен крошечному телу, тонущему в нем. Разум шепчет: «Хе-ро-брин». «Разве ты не пойдешь со мной?» — рядом проплывает крошечная рыбка у самой поверхности воды, указывая на путь — чуть дальше… Главное не смотреть на черное существо, следящее за ним из глубин. «В одном из домов в Далеких землях лежит твоя диадема», — спокойный размеренный голос проходит рябью по бескрайней поверхности, и Стив распахивает глаза, концентрируясь только на одной мысли — диадема. Чего бы это ни стоило. Мужчина даже представляет ее внешний вид, пусть и с трудом — она золотая, украшенная драгоценными камнями, такая прекрасная… Наконец он обращает внимание на то, где находится, и думает лишь о намеченной цели. Бог чувствует себя големом, зацикленным на одной задаче; но голем не способен думать больше, чем ему положено, и в этом их главное отличие. Если Стив чуть отстранится от крошечного обломка двери, плавающего на поверхности ледяной воды, он утонет. Мысль отпустить ее пугает до чертиков… Юноша впереди вновь его окликает, теперь стоя немного поодаль от входа в Далекие земли. Стив решает за ним последовать. Блики последнего во всех измерениях солнца слабо танцуют на сером камне, тень шлейфами разъезжается, троится, насмехается между бесконечно растущих вверх пластов земли… Пространство перед глазами неустанно искажается, мерещится нечто чужеродное на периферии зрения, но, когда Стив бросает туда взгляд, все исчезает вновь и переносится в другую точку. Его без конца мутит. Это чувство напоминает болезнь. Думая долго и больно, он выныривает из океана, мысленно читая мантру из одного слова. Даже не зная причины, он следует за призрачным проводником, словно сливающимся с окружающим пространством; он един с миражами бледных земель настолько, что не разобрать его лица за рыжим мехом накидки.

***

Тишина душит, пьянит, успокаивает. Так чувствуют себя люди, погруженные в самые глубокие шахты, где каждый выдох теряется в опасном для живого человека воздухе. Так чувствуют себя люди, погруженные под землю — те, кто не смогли разложиться естественно и быстро в пепел. Среди жителей ходили легенды, что их души не приняли в Аду. Мужчина мимолетно думает про Ад, всплывший перед глазами четкой картинкой, будто он был там мгновение назад — воющие души затихли после нападения Энтити, будто он забрал их всех с собой. Ответ появляется так же резко, как и яркая вспышка воспоминания о Нижнем мире — их тоже поглотила Пустота из разлома. И эта мысль не была догадкой или нашептанным предположением — это был чистый ответ, другой рыбкой проплывший мимо человека, едва держащегося на поверхности океанических ледяных вод. Юноша действительно привел Стива в деревню, если так можно было назвать череду одинаковых домов, стоящих единым серым массивом. В черноте окон была лишь Пустота, а стекла не давали отражения, — мужчина невольно присмотрелся, бесстрашно заглянув в одно, и не нашел там ничего. Показалось, будто оттуда может резко вылезти любое, самое страшное существо, но чернь предстала монолитной и твердой, как камень. Больше не обращая на это внимания, Стив идет дальше по дороге с шуршащей галькой, медленно закручивающейся в спираль. Он следит за ней, затем чувствует, как новая волна вдруг легонько подталкивает его в спину, показывая осколок, который он может себе позволить понять: у деревни, в которой он жил в начале перерождения этого мира, есть причина иметь форму спирали. И ее смысл в поддержании порядка бытия руками Бога Верхнего мира, своего рода пометка на карте о месте, где сходятся все дороги — это абсолютный центр его мира, знаменующий цикл перерождений и напоминание о процессе бесконечного порочного круга смерти и возрождения. Но Стив точно помнит, что не возводил деревню своими руками намеренно ни в одном из циклов существования здесь… Через мгновение сбивается, вспоминая с тянущей болью в голове, с пульсацией со стороны огненного шара — нет, это создал он в попытках напоминать себе о кольце, воскрешаясь раз за разом именно в этой деревне в крошечных масштабах Верхнего мира. Но он сам же и заставлял себя забывать о настоящем великом цикле. … Юноша приводит его к центру деревни. Вместо колодца и церкви, прячась в огромных кронах старинных деревьев, на одном из которых остались насечки от ножей, стоит сгоревший дом с проваленной крышей и сломанным забором. Именно к нему он так стремился — мужчина чувствует это по теплой энергии, льющейся по испачканным сажей ступеням изнутри дома — тут не спутать — именно его сила кроется за приоткрытой дверью, неподалеку от которой замер эфемерный проводник. Стив внутренне успокаивается, полностью скрывшись за железной броней голема. У него нет сил на боль и злость под покрывалом тяжелых мыслей укрывшего его космоса. Он не может думать ни о чем, кроме диадемы. То, что он нашел ее в океане и теперь за нее держится, — чудесная случайность. Сейчас он понимает, как чувствовал себя Херобрин, не справляющийся с волной чувств, которые был просто физически не способен принять. Стив не может принять тяжесть безумных мыслей, накрывающих голову. Дыхание ровное, разум мутный, как грязное стекло. Он на мгновение останавливается около миража в тёмно-сером плаще, хочет посмотреть на его лицо, но, когда предпринимает попытку заглянуть под светлые волосы землистого оттенка, тело Бога прошибает легкая молния — у призрака нет лица вовсе. Одно лишь чистое полотно. Мужчина хмурится и отступает на шаг. «Хаос». Человека перед ним нельзя коснуться — у него нет тела, энергии и души. Стив их не чувствует, будто существо перед ним ненастоящее; синие глаза распахиваются от удивления, душевная броня немного сдвигается в сторону, оголяя остатки эмоций, пока на периферии всё ещё зафиксирована мысль о диадеме. Словно почувствовав движение рядом, мираж медленно опускает голову, пытаясь «посмотреть» куда-то ниже, в район ключиц, и поднимает невесомую руку. Тонкий палец указывает на кулон с крошечной розой, спрятанной в алмаз… Сердце издает громкий стук. Бог вновь резко отшатывается назад и, не глядя, поднимается по ступеням, мысленно твердя одно слово — диадема. Шум волн, постепенно нарастающий внутри головы, переходит в шипение, подобное тому, во что превращались тысячи молитв, которые взывали к Богу Верхних земель. Стив не замечает, как на фоне мантры мелькает всё больше и больше мыслей, чувств, ассоциаций, будто имеющих вкус — не ведая того, он больше не захлебывается в солёной воде, медленно прекращая дышать. … Резкое движение призрачного юноши рывком возвращает его в реальность, и Стив распахивает дверь и заходит в длинный коридор. Он доверху наполнен дымом и лишь впереди лучи света окрашивают черный омут в белый цвет — в конце коридора виднеется копия комнаты, в которой он когда-то чуть не погиб. Теперь же мысли Стива заняты лишь воспоминаниями о прошедшем ужасе, желанием решить поставленные проблемы и сохранить те клочки мира, что еще остались живыми. Он не понимает, настолько эта цель действительно его; мужчина едва чувствует связь со вчерашним собой и с трудом разбирает, где находится истинная реальность, принадлежащая ему. Она умирает от ледяных поцелуев Пустоты или она и есть Пустота, зовущая его домой? Что есть Пустота: могущественный враг, жестоко разрывающий то, что принадлежит Богу, или нечто большее — взгляд самого Бога на себя, разрушающего собственное тело? В комнате искусственный лунный свет лениво растекается на мятой подушке, хранящей ненастоящее человеческое тепло. Больше в помещении нет ничего, кроме удушливой черноты. Подходя ближе, Стив не чувствует ликования, какого должен чувствовать герой, пришедший на спасение мира. Он ощущает себя лишь телом, с трудом управляемым давшим сбой мозгом — как кукла в руках не желающего играть с ней ребенка. Руки сами собой тянутся в сторону блестящего обруча, напоминающего собой переплетения золотой лозы с прекрасными вкраплениями драгоценных камней, и ладони чувствуют трепетное знакомое тепло, целующее ладони. Бог прикрывает глаза, медленно водружая диадему на голову, внутри которой утихает шторм. Светится водная гладь и на ней играют белые блики. Кричит буревестник. Пальцы леденеют от его изнуряющего рева — в нем лишь страдания очередного умирающего мира, разлагающегося на останках целой цивилизации, одной из бесконечного множества точно таких же, бесследно пропавших в бессмысленно бесконечном черном пространстве. Он распахивает глаза: в них гаснут необъятные вселенные под силой одной лишь мысли, не сопоставимой со взмахом руки самого жестокого правителя. Они взрываются звездами вне времени и пространства. Что были они, что их нет — всё едино. Тело камнем тянется к полу; на шее затягивается веревка с булыжником, тянущим вниз, туда, где не видно дна в бездне океана непостижимых мыслей; кусочек деревянной двери, за которой он держался, оказался тонким, как бумажный лист, и сейчас тоже ушел на дно. Стив медленно разворачивается и плетется по коридору будто в бреду. Где-то по пути он снимает с головы величественную диадему и кидает ее в темноту, как самую бесполезную в мире вещь. Он хочет выколоть себе глаза, лишь бы не видеть искр, рассекающих Пустоту в бесконечном полотне недоступного мироздания. Он до сих пор видит то, о чем не должен был даже вообразить. Разрушение его мира становится крошечным на фоне постоянно взрывающихся звезд.

***

«Что-то цепью за мной волочется, скоро громом начнет греметь…»

Пока он находился в сожженном доме, в Далеких землях пошел дождь. Черные капли сочатся из земли, постепенно набирая разгон и уносясь ввысь ненастоящего неба; некоторые врезаются в переплетающиеся слои земли, так и затухая в них. Изнутри мир Духа действительно выглядит муравейником, что особенно ярко чувствуется в разрывах между необъятными пластами выше, чем когда-либо летали птицы Верхнего мира. Из всех миров остались лишь Далекие земли и Пустота. Здесь небо имеет темно-рыжий оттенок, чернота разрушения смешивается с белой точкой, то и дело прячущейся за мертвой землей. Здесь было красиво по-своему, и по-своему было тихо. Эта вселенная давно замедлила свой ход и перестала дышать. Она словно впала в летаргической сон, замирая в одном случайном моменте. Переводя внимание на себя, Стив замирает на мгновение с широко распахнутыми глазами; он понимает, что больше не чувствует Верхний мир. От него остался только бедрок. И в тот момент, когда завершилось разрушение — всего мгновение назад, когда последняя крошка земли с проросшим семенем в самом глубоком кратере была съедена — боль остановилась. Солнце затмили тучи равнодушия. Стив должен чувствовать кошмар, но, пытаясь найти внутри себя эмоции, он лишь бессмысленно бьет руками по поверхности воды, тщетно пытаясь не тонуть. Но руки устают и замирают. Вскоре он прекращает находить и физические ощущения. Внутри и снаружи — ледяной океан. Он захлебывается, не успев ни разу крикнуть. … Руки опущены, тяжелая голова чуть наклонена в сторону. Сердце стучит размеренно и точно, будто синхронно с призрачными часами — удар к удару, бесперебойно. На глубине одной мили от поверхности Стив находит чувство одиночества и медленно спускается со ступеней. Он подходит к безликому и бестелесному существу, которого создал Энтити по образу и подобию человека, отдавшего свою жизнь за Бога Верхнего мира. Стив находит это трогательным. Глядя на нематериальное создание, мужчина медленно, как опытный хирург, оперирующий сам себя, пытается найти воспоминания об этом человеке в бездонных пустотах собственного разума. Оглядываясь в темнеющих водах, он на мгновение прекращает попытки ухватиться за поверхность и липкий душный воздух — в ледяной воде проплывают осколки, рыбы, растения… А из глубин медленно поднимается золотой кулон с розой иссушения. Стив поднимает на мираж взгляд — тяжелый, опьяненный, едва фокусирующийся на материальном пространстве, — и думает, что не хочет. Не хочет обрекать его на еще одну гибель. Достаточно памяти, вложенной в кулон, с которого на некоторое время вовсе пропал фокус, как исчезло понимание материального. Ледяными пальцами он медленно прикасается к блеклому алмазу — на чистом полотне призрачного существа на мгновение вырисовываются большие грустные глаза, какими они были, появляется нос с горбинкой, характерной поздним людям, и губы с опущенными уголками. Страшно несчастный, с самого рождения обреченный на гибель, человек с одной ролью без права на выбор. Мимолетным дуновением ветра проносятся молитвы, сказанные его шепотом, и так же быстро исчезают, когда Стив заставляет себя резко остановиться. Случайно находится сочувствие на глубине трех миль под водой. Нарисованное памятью лицо резко стирается с белого холста — и танцующие от ветра волосы вновь обрамляют пустоту. С незнакомым прежде болезненным сожалением мужчина неосознанно протягивает руки к призрачной копии умершего человека, но ловит лишь горячий пепел, волной хлынувший в его объятия. Он опускает глаза в серую землю. Это оказалось болезненнее, чем должно было быть. Он не понимает, почему вода на вкус такая горькая.

***

В серости последнего во всей вселенной мира появляется черное пятно, которое вскоре разрастается до очертаний человека в белоснежных одеяниях. Стив сдерживает огромную волну внутри себя, желающую в этот же миг потопить Энтити, такого крошечного в недостижимом слоистом пространстве, еще не представляющего, что тот находится в опасности; мужчина сдержанно один раз сжимает кулаки, затем разжимает их, и его лицо ничуть не меняется от ожидаемого столкновения с Духом Далеких земель. Легкие больше не жжет от недостатка кислорода. Он перестает дышать в ледяной воде в принципе. Пронзительные алые глаза оценивающе проходятся по крепко стоящему напротив мужчине, замечают пыль, осевшую на его блеклой куртке, на темных, почти смольных волосах, в прядях которых скользит ненавязчивый ветер, — и, наконец, останавливаются на каменном лице. Энтити чувствует нечто странное, исходящее от него, будто напротив стоит мертвец; в синих спокойных глазах залег штиль, хотя небо испортилось и стало черно-синим, предупреждающим о скорой буре. От тяжелого пронизывающего взгляда не по себе. Дух Далеких земель с опаской понимает, что с разрушением Верхнего мира Стив тоже должен был умереть. Он должен был умереть ещё четыре минуты назад. Воздух густой, наполненный электричеством. Черные капли все еще мчатся в дали картонного неба, разбиваясь о земные породы. Это на него не похоже: Энтити делает лишнее движение, нервно проходясь ладонью по рукояти неимоверно тяжелой косы. Не отводит взгляд, не понимает, что он должен сказать в это мгновение. Стив молчит тоже. И в одну секунду Дух Далеких земель узнает чувство, которое наполняет его от леденящего взгляда и той энергии, что прет от него, будто от черной дыры. Дух делает шаг назад. Немой собеседник делает к нему два. Энтити обращается к Нему нехотя, выдавливая из себя слова с особой силой: — Я делал то, что Ты просил… — Энтити шипит как змея, загнанная в тупик; красные глаза вздрагивают, на долю секунды исчезая в абсолютной черноте лица. — Я забирал души, я убивал людей. Я отдавал каждую, забирая их зло, как ты и хотел — они были чистыми. Что ещё тебе нужно? — он дергается как отражение на воде, становясь чудовищно человечным под напором той силы. — Я не хотел и не хочу убивать. Теперь просто некого. Энтити не желал вспоминать об этом прежде — он избегал всего, что причиняло ему боль в той или иной мере, потому предпочел забыть этот ужас и запретить самому себе вспоминать об этом, запирая отрывок памяти как можно глубже. Он никогда не спал, чтобы ему не приснился дурной сон о том, что сделало его таким. На лезвии косы были частицы Душ всех людей, что он забрал, но также были и частицы его страшнейшей печали о содеянном — коса становилась тяжелее с каждым днем, что он вынужден был ее носить, точно, как и ношу на своей собственной душе, жутко почерневшей от людских грехов. Когда это случилось, Он дал ему силу создавать иллюзии, чтобы запутать богов. Что же, обман получился великолепным. Боги были уверены в его виновности, не задумываясь об истинном кошмаре. Энтити убивал людей, которые того заслужили, чтобы Он не унес их в случайном порядке, поддерживая некое «Равновесие» — Энтити о нем не думал, ведь мысли об этом понятии разрывали его голову сильнее динамита… Длань незримого существа висит над головой, готовая прихлопнуть его в любой момент. Рука, держащая косу, вдруг чувствует легкость — оружие рассыпается на крошечные частицы Пустоты. Теперь Энтити обезоружен и уязвим сильнее, чем раньше. — Ты забрал все души в этой вселенной. Хранящиеся в Нижнем мире тоже. Больше нет! — сердце колотится в груди, будто живое. Стив останавливается перед ним. Взгляд говорит больше, чем смог бы голос. Человек внутри него борется с ледяной водой, желая всплыть и оставить Энтити жить — все же он тоже его создание. Руки едва слушаются, голова тяжелая, как неземное отчаяние, вселенский крик ужаса — вопль одинокого мыслящего существа в холодной и безразличной Пустоте космоса, в метафоричном океане памяти, в которой он тонет, без конца тонет! Энтити не ведает цели Хаоса. Отказавшись от сна, у него стало в два раза больше времени, чтобы думать. Много лет назад он пришел к тому, что у Хаоса вовсе нет никакой цели: он разрушает и создает, ведь таково естество цикла, течения, повсеместного баланса. Одним из доказательств тому были постоянные смерти и воскрешения Бога Верхнего мира, о которых тот каждый раз забывал, воспринимая прошлые жизни как одну единую жизнь Бога. Так же и Херобрин, точно знающий о том же, о чем знал Энтити: Хаос открыл ему глаза, безумие вселенной он не раз видел в их белизне. И никогда не говорил об этом Богу. Черное тело вмиг прошибает резкая боль. Он возносит глаза вверх и видит, как Пустота слой за слоем пожирает плетеный паучий мир, издевательски обходя печально горящее солнце. Хватает всего пары секунд, чтобы они остались стоять на выжженном темном пустыре; сгорели даже иллюзорные дома и спрятаться стало негде. Удивительно, как быстро горит искусственно сотканная паутина в отличие от естественной почвы… И Энтити не удалось поглотить плоть и кровь Бога, чтобы противиться разрушению — он надеялся, что это сработает и спасет его. К тому же… Если бы он убил Бога раньше космического ужаса, упавшего на их вселенную с мертвым небом, было бы не так мучительно. Он это желал сделать ради себя, ради Бога он не старался. Целью Энтити, столкнувшегося со смертью его мира, было придать хотя бы каплю смысла их реальности. Он уносил жизни, создавал войны лишь ради того, чтобы все убили друг друга; действия Хаоса не являются праведным гневом, это лишь насмешка существа, которому нет дела до мыслящих испуганных созданий, — Энтити медленно опускает глаза на Стива, стоящего напротив, и с неподдельным ужасом замирает, глядя на его дрожащие руки, прижатые к лицу — на нем гримаса чистых страданий, ясных сейчас Энтити не меньше, чем самому Богу. Энтити медленно стягивает с головы капюшон. Искусственный свет контрастом ложится на угольно-черное лицо, вырисовывая на нем острые черты: глаза, нос, губы, уголки которых опущены вниз в неопределенной тоске; Дух приглаживает ладонями такие же черные пряди волос, податливо прилегающие к голове, и задумчиво смотрит на Стива, пытаясь понять, кто сейчас перед ним. Животное чутье не может определиться точно, чья энергия ледяными волнами бьется от него: человеческая или космическая, недоступная и стократ опасная? С другой стороны, больше нет смысла бежать от угроз. Когда разрушались миры Энтити всё видел своими глазами. Когда ладони отстраняются от лица, Дух Далеких земель видит в синей бездне исконно людское страдание — Стив ненадолго вырывается из-под воды и жадно глотает воздух. Энтити не знает, что с ним происходит, подходить он боится, да и ему по большей части безразлично. Но сейчас, когда небо вновь падает, а в собеседнике он с трудом узнает прежнего Бога, все же решается спросить одну жутко беспокоящую его вещь. Стив смотрит на него в ответ. Без оружия и без жесткой тени от глубокого капюшона Дух Далеких земель выглядит уязвимо. Не надеясь услышать ответ, Дух шепчет, не видя выхода: — Ответь мне, Бог, если ты меня слышишь. Почему тот человек прыгнул за тобой в бездну? Я дал ему шанс остаться в живых, я забрал проклятие Нала. Стив не отвечает. — Или почему ты стоял с Херобрином, когда мог умереть от прикосновения Пустоты? Почему он помогал тебе, когда сам не мог дышать? Стив снова не отвечает, будто не воспринимая слова как-то, что обращено именно к нему. Глаза Энтити вдруг загораются, и он резко дергается назад, метнувшись подальше от Бога, как от геенны огненной.

***

Океан тих и спокоен, словно ледяная Пустота, лишенная жизни и эмоций, подвластных лишь человеку. Океан считает, что они являются рудиментом, они — случайный сбой, мелкая вспышка, которая создана мешать мыслить рационально; Стив противится глубине, держится ровно на середине, при этом смиренно принимая воду в легкие. Хаос не понимает. Тело стало бледной тенью, теряющейся на фоне пыльного ветра серых земель и черноты неба, и на губах выступает тёмно-красная кровь, дорожкой стекая по подбородку. Страдание внутри разрывает границы рассудка, унося за собой то малое, что от него осталось; Стив поднимает уставшие глаза вверх, на небо, наслаждаясь моментом победы разума над тяжестью Хаоса хотя бы на несколько секунд. У него нет догадок, почему это обрушилось на него вслед за падением мира. Жесткая черная мгла застилает бескрайнюю глубь искусственного неба, гаснет солнце и наступает вечная темнота. Поднимается буря: она треплет его одежду и волосы, едва не сбивая с ног своей невероятной силой. Стив чувствует, что больше не дышит, что теряет все человеческое с той же скоростью, с какой умирает мир. Прислушиваясь к себе, он замечает тонкую скулящую боль в потяжелевших конечностях, и эта тонкая боль дает ему наслаждение. «Чувствовать боль — значит быть живым», — проносится в его голове спокойным хриплым голосом и тут же пропадая. Белый меч вспышкой на мгновение освещает пространство, стоит его вынуть из ножен. В черноте Стив замечает мутный силуэт вдалеке, на котором едва-едва танцуют крошечные блики света от божественного меча, очерчивая жестко треплющийся от безумных порывов ветра плащ. Стив ощущает энергию Энтити, замечает, что его взгляд обращен куда-то вперед и лишь спина немного освещена мягким холодным светом. Мужчина хочет его позвать, но сильный ветер не дает этого сделать; даже если бы он крикнул, ураган унес бы любые звуки далеко отсюда — туда, где никого уже нет. Энтити оборачивается сам, указывает тонкой рукой на рассекающееся искрящейся вспышкой небо. Бог вспоминает про Край. Вселенная решается показать ему, что происходит там. Пространство разрывается, оголяя за собой почти неузнаваемый мир: там еще сохранилось пятнами сиреневое небо, что медленно сжигается чернотой и сливается с миром Духа, а в воздухе содрогаются светло-желтые пласты земли Края и все парящие острова медленно исчезают в забвении. Стив вспоминает как сражался там в последний раз. Он узнает старого Дракона, на его глазах поглощаемого Пустотой. Его огромное тело лежит на центральном острове на спине, примяты его гигантские изношенные крылья, а шея неестественно свешена с края острова, пока голова с глубокими сияющими глазами повернута на разрезанную материю между мирами. Глаза смотрят на Бога Верхних земель, как на последнюю надежду, но тут же гаснут, когда Дракон понимает, что Стив не может ничего сделать. Что от Стива осталось только имя и белый меч. Дракон понимает это по монолитному лицу и полуприкрытым глазам, в которых нет ничего. Когда Пустота съедает крупную черную грудь и добирается до внутренностей, до Стива доносится его тихий вой. И властитель земель Края, древний Дракон, ни разу не переживший перерождение, разрешает поедать себя миллиметр за миллиметром. Из разрыва тонкого полотна миров вырываются жесткие ветра Пустоты, давно знакомые своей силой и морозной свежестью Ничего. Они несут за собой пепел умирающих созданий, запах дыма и сжигающейся губчатой почвы островов — от запахов начало бы воротить, если бы Стив дышал. Конец мира звучит как сингулярность из несчетного количества звуков: эндермены без конца дергаются в пространстве, перепрыгивая с одной точки на другую с характерным жужжанием, и этот звук сливается воедино с воем ветра, плачем Дракона и бесконечными криками жителей Края, а также с едва слышимым дыханием падшего ангела, прислуживающего Творцу из особых побуждений. Фиолетовые раны на распоротых телах, вспухшие вены — они сияют в черноте, как светлячки. Остатки существ с полупрозрачными конечностями все ищут и ищут пристанище, место, где боль утихнет. Но болит всюду. Стив тяжело закрывает глаза, прячет лицо в сгибе локтя, чтобы не чувствовать обжигающих прикосновений ветров. Замерзает воздух, а сердце — он прижимает к груди свободную руку, — медленно непрерывно стучит, соединяясь своим ритмом с порывами ветра. Когда вокруг умирает вселенная, Стив чувствует принятие и сожаление. Больше он не может ничего сделать, только смотреть. Само понятие «пространства» размывает границы, и вселенная, и все частички, из которых она состоит, отрываются друг от друга и путаются, не собираясь во что-то новое, а попросту смешивая уже существующее — объединяясь. Разрушение красиво. Блестящие искры мира Края сплетаются воедино с пеплом Нижнего мира, с наседающей чернотой Пустоты, и во всем действе читается безразличие, а в шуме — тишина. Это неспособность противостоять немыслимой силе творца, которого даже не существует. Энтити, прежде желавший дать отпор, прекращает любые потуги. Он зачарованно смотрит на то, что осталось от неба. Дракон с трудом переводит взгляд туда же. То человеческое, что оставалось от души Стива, чувствует могущественный взгляд из Пустоты на своем теле — он обливает человека ледяной волной, прижимает к земле как крошечную букашку. Он не хочет открыть глаза и взглянуть в ответ — хватает лишь чувства, окутывающего его с ног до головы. Это был взгляд великого беспристрастного наблюдателя из бескрайнего космоса великой Пустоты — начала точки отсчета медленного тотального убийства живой материи. И как человек, Стив хотел погибнуть, чтобы больше не ощущать это на себе. Он сжимает глаза, полные сухости, и замечает перед ними блуждающие белые блики и бессмысленные линии от силы, с которой он их жмурит. Через мгновения они перерастают в большее, напоминают собой галлюцинацию: он видит буран из искр, праха и частиц Пустоты, затем различает в нем распоротое пространство, белый плащ Энтити, бьющийся в бешенстве от порывов ветра, и в конце видит себя, прячущего лицо за рукой. Понятие «пространства» размывает границы сильнее. Стив сжимает зубы и вновь ощущает себя собой, отрекаясь от мгновенного помутнения. Он — человек, оказавшийся разумом, запертом в теле из-за роковой случайности; да, его разум заперт в человеческом теле, потому что он сам пожелал сотворение роковой случайности… Мужчина держится за меч до спазмов в крепко сжатом кулаке. Невольно становится боком к безумной стихии, укрепляясь в позе, где его сметает не так сильно — еще мгновение, стоит лишь расслабиться, и буря собьет его с ног. В безумии ветра до его ушей вдруг доносится тихий звук, после которого гул воспринимается иначе — хрустящий треск, напомнивший отдаленный гром после вспышки молнии. Хрустящий треск, после которого Стив ощущает на себе влажные частички и капли; если бы он дышал, то ощутил бы резкий запах мокрых железных монет и вместе с тем инородную, вызывающую инстинктивное отвращение на физическом уровне, маслянистую вонь. Стива затрясло. Энергия Энтити прекратила биться о замершее тело Бога, оставив его в полном одиночестве. Время еще не наступило, но Бог чувствует себя камнем внутри невидимой пасти — еще живым, но уже проглоченным. Глаза вновь прошибает едва заметный свет, и он видит себя одного на идеально ровном плато, оставшимся от Далеких земель, но вместе с тем чувствует себя на прежнем месте — смотрит от первого лица. Он будто наблюдает за миром и за собой отовсюду одновременно, ведь его нет в каком-то конкретном месте, кроме человеческого тела. Это ощущение разрывает последние нити разума, лопаются мыльные пузыри понимания собственного «Я», и оно пропадает почти полностью. Единственное, что непоколебимо ясно Стиву — он остался один. … Он хочет зарыдать, но не знает, как это сделать — будь он чуть более живым, верно, он бы смог выплакать всю боль, заполнившую до краев сосуд существа под названием «человек». Лицо не поддается эмоциям, тело слушается с трудом, будто связь его души с физической оболочкой ослабевает с каждым ударом сердца. Воздух становится холоднее самых глубоких льдов мира; храм трескается внутри оставшегося в бессилии человека, и, будто отдавая почтение своей прежней жизни, мужчина падает на колени, по-прежнему сжимая в руке меч. Он отпускает вторую руку и медленно открывает глаза, блуждая взглядом по серой пыльной земле под ним. По ней скачут сиреневые искры. Он смотрит на них под разными углами, глаза прекращают быть единственным способом видеть. Он долго держался в той части океанической воды, куда еще падал свет, но вмиг опустился на самое дно — небо пропало тоже. Пустота — сложнейший из миров. Если живое существо будет долго смотреть на нее, она обязательно затянет в себя с невероятной скоростью. Она — и гроб, и колыбель. Чувство своего единства и неразрывной связи с Пустотой медленно окутывает последнее еле живое существо на земле, капля за каплей прекращая все человеческие страдания и забирая их назад — к себе. Разум окутывает понимание: все вокруг них, когда мир еще существовал, от самых крошечных частиц звезд до целых вселенных, каждое разумное сознание, наделенное душой, было ничем иным, как комбинацией частиц пустоты и силы мысли, их создавшей, умноженной на роковую случайность. И смерть, как таковую, нельзя назвать смертью всего; это смерть тела, разума, но не кончина собственного «Я», ведь оно продолжается и там — в черноте, откуда все началось. Уперевшись взглядом в землю, мужчина теряет себя и находит затем заново. Осознание своего существа размывает грани, и теперь Он становится и тонким светом меча, и темнотой бездонного космоса, и пылью, и тенью, и частицами Пустоты… Он находит себя всюду, чувствует всюду, но в первую очередь он становится взглядом, которым накрывал мир несколько минут назад. Происходящее не поддается силе людской мысли, и она лопается — теперь массив информации, которую он не мог осилить, принадлежит ему сполна. Он осознает, что время этой оболочки закончилось. Он любуется мечом, сотканным из первородного света. Видит на лезвии буквы, написанные кровью, и не понимает их значения, но, когда проводит по ним пальцами, на губах сама собой появляется улыбка. Наверное, это отзываются капли человеческого внутри — в любом случае, это не имеет значения. Он смотрит за собой со всех сторон одновременно. Мужчина уверенно берет рукоять меча обеими руками, в последний раз ощущая оружие, созданное лишь для него одного. Оно тяжелое. Красивое. Затем кладет клинок на левое плечо, голову немного наклоняет к правому, оголяя шею. Ветра немного успокоились. Он вспоминает, что видел такой финал во множестве взорванных вселенных ни один раз. Он все так же отказывается умирать от поцелуев Пустоты, предпочитая забирать свою жизнь самостоятельно. Сильные руки приподнимают меч и ледяное лезвие нежно скользит по горячей шее, распарывая тонкую чувствительную кожу. В начале дорожки расцветают алые бусины, затем, когда меч касается сонной артерии, наружу вырывается фонтан ярко-красной крови, пульсирующей в такт спокойному биению сердца. Это похоже на острый укус, за ним следует освобождение от отжившей свое время оболочки. Руки быстро ослабевают и божественный меч, которым сражался бывший Бог Верхнего мира, падает к его ногам с тихим звоном. Стив падает следом. Смерть наступает в течение нескольких секунд. Он не испытывает той боли, которую бы мог испытать от поедания своего живого тела Пустотой; то, что происходит с мертвым, ему безразлично. Хаос смотрит за всем с прежним равнодушием.