Anamnesis morbi

В медицине имеются свои негласные, но очень верные законы, проверенные многими поколениями врачей. Все самые трудные и экстренные случаи привозят ночью или в воскресенье. Как только ты решаешь, что именно этот больной быстро пойдет на поправку, он тут же выдает какое-нибудь осложнение и остается на твоем попечении еще на месяц. Сами врачи болеют любой болезнью в самой атипичной и трудной форме. Ну и так далее. Общий смысл их, конечно, один и тот же – врач никогда не знает, что ему ждать от больных. Каждая болезнь и каждая реакция организма непредсказуема. Больные и болезни бесконечно разнообразны, следовательно, бесконечно разнообразны возможности врача оказаться в тупике. Любой врач успешно или нет, но ведет борьбу с болезнью. Нарколог одновременно ведет еще, как правило, и борьбу с больным. Следовательно, шансов оказаться в тупике у него еще больше. Наркомания – болезнь, но совершенно особая. На реабилитации наркотик однозначно воспринимается больным как «друг». А врач, соответственно, как «враг». Наркоман и наркотик образуют совершенно особенный замкнутый на самом себе микрокосмос, и любое вмешательство извне ощущается больным, как нарушение границ его мира. Эшвеге знал, что пока врачу не удастся переломить эту ситуацию, пока больной не станет союзником – ни о какой реабилитации не может быть и речи. Если же вы выиграли это сражение и заполучили пациента на свою сторону – вы практически выиграли войну. Во всяком случае, самую тяжелую ее часть вы прошли. Из всех разнообразных категорий больных наркоманы, конечно, самая нестабильная группа. Наркоман может уверять тебя со слезами и битьем в грудь, как сильно он хочет завязать, а через пару часов из-под полы покупать дозу. Наркоман может улыбаться и шутить по поводу абстинентной депрессии, а стоит тебе отойти — попробовать сигануть из окна. Наркоман в абстиненции неадекватен, не имеет моральных принципов, не связан никакими узами и рамками. Правило, что никогда не знаешь, чего ждать, работает с этим контингентом не на сто, а на все сто пятьдесят процентов. Однако какие-то закономерности есть и у наркологов. Часто Эшвеге не в силах был бы точно описать, что именно наталкивало его на какие-то выводы о перспективах пациента. Эта та самая интуиция или врачебное чутье, когда твое подсознание воспринимает миллион мелочей, сравнивает их и выдает тебе результат, якобы как догадку. * У пациентов на отделении дважды в сутки брали анализ мочи на токсины. Так или иначе, но Эшвеге совсем не был удивлен, когда, вернувшись после своего выходного дня, услышал с утра от медсестры: — У нас ЧП. В образцах – гидрокодон. Он поправил ворот своего полосатого свитера под халатом, перекинул через шею сиреневый стетоскоп и вздохнул. — Пятая палата, конечно? Сестра кивнула, и Эшвеге вышел из своего кабинета. Он достал из кармана дверную ручку и открыл дверь пятой палаты. Хаус сидел на кровати и смотрел в одну точку, но быстро перевел взгляд на пришедшего. — У вас в анализах – гидрокодон. — А у тебя засос на шее, — ответил на это Хаус. Эшвеге снова машинально поправил ворот свитера. — Возможно, но мы говорим не обо мне. — А еще блестки в волосах. Хорошо выходной прошел? — Да, но мы опять-таки говорим не обо мне, а о том, почему в вашей моче плавает гидрокодон. — Тут такое дело: когда я сдавал анализ с той фигуристой рыженькой медсестрой, стоявшей у меня за спиной, мимо бежал енот, и он тоже немного отлил в ту же баночку – ну я не мог ему отказать, я из Гринписа… Возможно, эта животина была наркоманом… — Мистер Хаус… — Вы не услышите от меня правды, — усмехнулся тот с вызовом. Эшвеге подумал, не специально ли Хаус это все сделал – ведь он не мог не понимать, что его поймают. Возможно, в данном конкретном случае, противостояние пациент-врач пройдет в открытую. — Мне не нужна правда. — А что тебе нужно, док? — Вы знаете. — Обыскивать будешь? — Не буду. Сами отдадите, — покачал головой Эшвеге. Хаус смотрел на него пару минут молча с ядовитой насмешкой в глазах. В какой-то момент Эшвеге даже заколебался внутренне, будет ли тут хоть какой-то толк и не придется ли отыгрывать назад, звать санитаров, выкручивать строптивому пациенту руки за спину и таки обыскивать. Однако Хаус скривил губы и махнул рукой. — В тумбочке. Третий ящик. Эшвеге открыл ящик и в глубине, под какими-то журналами, сильно смахивающими на Attitude1, обнаружил рыжую баночку. Он опустил ее в карман и посмотрел на злобно усмехающегося Хауса. — Вторую тоже. Тот бросил на него быстрый взгляд и снова уставился в пространство. Он был похож на загнанного зверя в этой палате, пребывающего в шоке от непривычного ограничения пространства и самой жизни. — Черт с тобой, — наконец пробормотал Хаус, вытащил еще одну баночку из кармана тренировочных штанов и кинул врачу. Эшвеге поймал ее. — Будет легче, — сказал он, открывая дверь, чтобы уйти. – Но не сразу. Эшвеге подошел к посту и отдал викодин медсестре. — Гидрокодон на списание. Диллан, Ли, подойдите ко мне. Почему пациент в пятой не на Ревии2? — У него слишком высокая доза викодина, — пояснила Ли. — Доза нормальная для абстиненции. Кто вам это сказал? — О-он. — Он? Кто числится у меня клиническим ординатором – вы или он? Кто должен знать, какое назначить лечение – вы или он? Может мне и зарплату ему платить? — Но он – врач! — Он не врач. Нормальный адекватный врач не стал бы семь лет бездумно глотать викодин. Он наркоман. Тут на отделении тридцать таких лежит и все они сами лучше знают, как их лечить. Дождитесь вечерних проб, и если будут чистые – начинайте абстиненцию. * * * Наркотик похож на спрута. Зависимость начинается с того, что какое-то мерзкое склизкое чужое тело проскальзывает в твою голову и оккупирует мозг. После этого ты уже не принадлежишь самому себе, и тобой правит наполовину разум, а наполовину спрут. Но этого мало. У этого спрута есть щупальца, и их не восемь, а сотни, тысячи, миллионы… Они проскальзывают между тканями твоего тела и проникают в каждый уголок, каждую клетку, прорастают каждый нерв. Скользкие липкие щупальца пронизывают все твое тело, заполняют его, управляют им. Пока ты живешь в мире со своим спрутом, все в порядке. Он слегка шевелит щупальцами, проверяя свою власть над тобой, но этим и удовлетворяется. Но если ты попытаешься расстаться с ним!.. Ты тащишь эту тварь из своего разума и своего тела. Кто сказал, что этот спрут скользкий? Нет, на каждом из миллиона щупалец у него по острому крючку, и он цепляется каждым за твои клетки, нервы, ткани, за сам разум, за все, что попадется ему по дороге. Спрута тащат, а щупальца рвут твое тело и разум в клочья. Страдания настоящей ломки мало с чем сравнимы. Судороги, сводящие тело так сильны, что мышцы ломают собственные кости, а зубы крошатся во рту, как при столбняке. Рвота выкручивает наизнанку досуха, до сухих позывов. Боли таковы, что ты не можешь преодолеть себя, даже чтобы добраться до унитаза. Ты не человек сейчас. Ты растерзанные обломки, на которых корчится и извивается в предсмертных судорогах спрут. * Вряд ли что-то сможет описать абстиненцию лучше, чем тот факт, что за эти дни Хаус ни разу не вспомнил про свою ногу. Боли в бедре ушли куда-то на задний план по сравнению с остальным. На руках давно расплылись темные неровные синяки от игл и катетеров капельниц, как у настоящего наркомана. В вены капали физраствор и седативные, и десятки других лекарств. Хаус открывал мутные глаза, чтобы посмотреть на новый флакон, который медсестра ставила в капельницу. Сначала он пытался как-то считать наименования лекарств, а потом сбился. Похоже, ему в вены намеревались перелить все, что упоминалось в фармакопее. Эшвеге пытался как-то смягчить ломку, и частично это удавалось, но оставалось еще много вещей, которые не прогнозируемы для врача. Невозможно было предупредить случившийся гипертонический криз на фоне болей, когда потребовалось срочно вливать ганглиоблокаторы и петлевые диуретики. Невозможно было толком унять потрясающий озноб, который колотил так, что Хауса буквально поднимало от кровати. Невозможно было купировать судороги, когда его пришлось прикручивать к кровати ремнями. А еще была страшная слабость, которая наваливалась до темноты в глазах, и приходилось лежать часами в одной и той же неловкой позе, несмотря на затекшие руки-ноги, потому что не было сил шевельнуться. Была высокая лихорадка, когда ломит все кости и жар терзает до дурноты. Была окрашенная в желтый цвет желчью желудочная жидкость, которая лилась между приоткрытых обметанных губ, потому что не было уже даже рвотных спазмов, и Хаусу просто поворачивали голову на бок, чтобы не захлебнулся. Эшвеге приходил каждые несколько часов и наблюдал всю картину. Он прописывал ганглиоблокаторы и диуретики, фиксировал его к кровати, вводил препараты, чтобы хоть как-то унять озноб и изыскивал способы накормить своего пациента. По-настоящему напугать его Хаусу удалось только один раз, когда глядя куда-то поверх плеча нарколога, он вдруг спросит пересохшими губами: — Почему эта козочка слезла со стены? Эшвеге вздрогнул и быстро прижал ладонь к его мокрому лбу, но жар, очевидно, был не больше, чем все эти дни. — Козочка?.. — Да, — просипел Хаус, глядя в сторону измученными красными глазами. – Забавно, я знаю, что это галлюцинация, и все равно ее вижу. Вон подошла и грызет угол стола… А теперь превратилась в крыс. Сколько ж тут их! Эшвеге поспешно отправил его на ЭЭГ, но там не нашли ничего, что могло бы дать галлюцинации. Единственное объяснение, которое пришло в голову Эшвеге, — мозг Хауса так соскучился от недостатка поступающей информации, что сам себя развлекает такими картинками. У нарколога был выходной в субботу, так что приехавшего Уилсона он не встретил. Уилсон просидел почти весь день в палате Хауса, но тот был практически без сознания, лишь временами приоткрывал красные от полопавшихся сосудов глаза и хрипло шептал: — А, Джимми… ты здесь… — Я тут, — отзывался Уилсон, гладя его по щеке, заросшей седоватой щетиной. Хаус бессильно кивал и отключался. Так прошло их первое свидание в клинике Сент-Джордж. ~ ~ ~ ~ ~ ~ 1. Известный и авторитетный гей-журнал. 2. Налтрексон — лекарственное средство, антагонист опиоидных рецепторов. Применяется для провокации абстиненции у зависимых от препаратов опиоидного ряда.