Anamnesis morbi

Наркотики похожи на цепкого спрута, который цепляется за твое тело и твой мозг. Он готов уничтожить тебя, но только не дать вырвать его с насиженного места. Но если тебе все же это удается – если только тебе удается вырвать спрута из своего тела!.. Знал бы ты, какая пустота приходит ему на смену… Мысли – вдребезги, мечты – вдребезги, желания – вдребезги. Внутри мозга вместо отвратительного склизкого тела спрута поселилась сосущая, ноющая пустота. Пустота внутри тебя, в каждой клетке. Вакуум, разместившись внутри, не уходит. И ты просто лежишь сутки за сутками, без мыслей, без желаний, без чувств, смотришь в никуда и ничего не видишь. Вместо прошлого – пустота, вместо настоящего – пустота, вместо будущего — … да что про это говорить?! Ты не двигаешься. Ты ничего не хочешь. Ты ничего не ощущаешь. И приходит момент, когда ты понимаешь, что даже боль была не так страшна, как это болезненное бесчувствие. Боль – переживание, свойственное человеку. Боль – это сигнал, что ты еще жив. Она определенно лучше, чем лежать и смотреть на выцветший мир кругом, ощущая себя нелегальным эмигрантом с того света. И тогда ты доходишь, наконец, до того, что снова готов принять внутрь любого спрута. Вернуть его щупальца и даже его крючки. Что угодно – только не эта страшная пустота. * Реакция после окончания физической фазы абстиненции, едва ли не страшнее самой «ломки». Хаус лежал неподвижно, глядя в забранное решеткой окно. Небо было серым и очень светлым, и даже этот бессолнечный свет резал глаза. Раздражало сейчас все – любой запах, любой звук, свет, движение, чужие разговоры, прикосновения. Однако страшная апатия сковала по рукам и ногам, удушающе спеленала сознание и не позволяла даже раздражение на ком-нибудь сорвать. Оно просто глухо билось, нарастало и выжигало само себя изнутри. Нога ныла постоянно и мучительно, словно кто-то выкручивал мышцы и кости, как мокрое полотенце. С удручающей частотой заходил Эшвеге, перепроверял какие-то капельницы безо всякого прока, раздражающе-внимательно вглядывался в лицо Хауса, словно пытаясь поймать какой-то ускользающий симптом, вводил препараты и умудрялся одновременно говорить по телефону. Пальцы с длинными ногтями прижались сбоку шеи, ловя пульс, пока сам врач быстро отвечал в трубку. — Да… Да… Да, Рэйчел, я помню, что приезжает дядя Джейк… Откуда мне знать, чем его кормить? А чем его в прошлый раз кормили?.. Дорогая, я у пациента… Нет… Нет, не сейчас. Я перезвоню. Все не так плохо, мистер Хаус… Тон его не изменился совершенно, и Хаусу пришлось бы непросто понять, что эта фраза обращена к нему. Правда, он и не хотел слушать. Каждое слово раздражало. — Это все реакция. Следующую неделю, минимум, вы будете, словно выжатый лимон. Постепенно станет чуть легче. Это не успокаивало. Просто совсем не успокаивало. Когда пациент погружен в клиническую депрессию, его ничто не злит так сильно и не причиняет такой боли, как бодрые заявления врача, что все идет отлично. Эшвеге вернулся в свой кабинет и открыл еще раз компьютер, вызывая данные по пациенту. «Переломать» его удалось удачно, хотя они и опасались падения сердечной деятельности или спазма мозговых артерий на вершине абстиненции. Однако… однако такая глубина угнетения сознания его пугала. Он вызвал психиатра и получил до ужаса нечеткое заключение. Может ли это быть глубокой депрессией – транзиторным эпизодом психической зависимости? Вероятно. Возможно ли, что на фоне абстиненции после многолетнего употребления гидрокодона резко и необратимо прогрессировала энцефалопатия? Не исключено. Эшвеге потер лоб, и браслеты на его запястье слегка звенели. Необратимое падение умственной деятельности… Он снова посмотрел на страничку личного дела в истории болезни. Врач. Две специализации. Докторская степень. Пост главы отделения. Ведущий диагност Принстон Плейнсборо. Необратимое падение умственной деятельности… Заповедь «Не навреди» хороша, только с трудом выполнима. Кроме нее древние еще подметили и другое: «Жизнь коротка, искусство медицины вечно; случай скоропреходящ; опыт рискован, а решение трудно». Врач должен исходить из стремления к благу пациента, но все мы знаем, куда подчас приводят дороги, вымощенные благими намерениями. Ответственность врача – это то, что ты берешься проводить абстиненцию социально и умственно адекватного пациента-наркомана, зная, что есть риск получить на выходе необратимое нарушение, физическое или умственное. Эшвеге набрал номер. — Доктор Уилсон? Это Ричард Эшвеге из Сент-Джордж. Я знаю, что вы приезжаете по субботам, но должен сказать, что мистер Хаус сейчас в очень тяжелом психологическом состоянии. Я не уверен, что этот визит принесет удовольствие ему, и боюсь, он может расстроить вас. Я рекомендовал бы воздержаться от посещения сейчас. В ответ ему какое-то время царила тишина. Очевидно, Уилсон обдумывал сказанное. — Спасибо, доктор, но я думаю, что все же приеду. Я знаю, Хаус будет рад моему приезду. Возможно, он сделает вид, что это не так, но… я-то все равно знаю. Настало время для Эшвеге осмыслить ответ. — Что ж… не буду отговаривать. Я дежурю в эту субботу – пожалуйста, загляните ко мне перед отъездом. * Один вид Хауса заставил Уилсона, ощутить, как щемит в груди. Непривычная разлука только усиливала ощущение нежности. — Ты как? — тихо спросил он, присаживаясь на край кровати. Хаус долго молчал, и Уилсон подумал было, что его вопрос так и останется без ответа, когда тот, наконец, разлепил пересохшие губы. — Бывало и получше, Уилсон. Такое ощущение, как будто в черно-белое кино попал… Или двухмерный серый мультик… — Добро пожаловать в реальную жизнь, — слабо пошутил Джеймс в ответ. — В реальную жизнь? В реальную жизнь? – резко переспросил Хаус, чуть приподнимаясь на постели, на большее просто не хватало сил. – Человеческая жизнь – это бесконечные электрические импульсы. Любой процесс в клетке – это изменение ее электрического потенциала. Каждая наша мысль, наше движение или даже отсутствие его обусловлено электрическим разрядом, бегущим по клеткам. Всякий раз это – удар током, и каждая клетка чувствует его как невыносимую боль. С момента нашего появления – еще даже не на свет – и до последнего вздоха, наше существование наполнено и обусловлено болью. Но мы не чувствуем ее – потому что наш организм привык вырабатывать собственные опиаты и заглушать ими эту боль. Все мы сидим и сидим крепко на собственных внутренних наркотиках и никогда не воспринимаем всю полноту наших реальных ощущений. И только когда наш организм разучится вырабатывать опиаты из-за приема их извне, только тогда, оказавшись без привычных наркотиков, мы впервые испытываем все по-настоящему. Отсутствие наркотика само по себе боль не приносит – просто мы впервые начинаем чувствовать ту боль, которая сопровождает нас от рождения до смерти. Мы забиваем настоящие ощущения обезболиванием внутренними опиатами, мы забиваем настоящее восприятие эйфорией внутренних опиатов. И после этого вы что-то говорите про реальный мир? Ломка, когда ты корчишься и ходишь под себя – вот реальный мир. А все остальное такой же наркотический транс! Этот монолог его заметно утомил. Дыхание срывалось. В уголках пересохших губ накипела влага. Однако Уилсон был рад. Хаус сейчас наконец походил на самого себя. — Ну, если дело только в этом, — заметил Уилсон, обнимая Хауса за плечи и быстро целуя в висок, — то я за тебя спокоен. Уверен, как только абстиненция сойдет на нет – твое-то тело выработает шикарные опиаты! Хаус закрыл глаза, выдохнул, расслабился и, наконец, улыбнулся. Впервые за две недели. — Доктор Уилсон, пожалуйста, присаживайтесь. Вот ваш новый пропуск на следующую неделю. Уилсон поблагодарил и задал пару вопросов по поводу здоровья Хауса. Слишком встревоженным он не выглядел, и Эшвеге это несколько успокоило – если близкий человек не видит катастрофических изменений в личности, то обычно все не так плохо. — Вы хотели сказать что-то конкретное? — наконец, спросил Уилсон. Эшвеге перевел взгляд на компьютер, где была открыта карточка Хауса, с мигающей алой пометкой о нарушении режима – вносе и употреблении наркотических веществ на территории клиники. — Да. Я заметил, что у вас с мистером Хаусом указан один и тот же адрес. Вы живете вместе? Уилсон слегка вспыхнул. Вообще-то со стороны ситуация выглядела примерно так: хроническому больному врач, его «друг», много лет дает слоновьи дозы тяжелого наркотика без показаний, а потом затаскивает в постель, переезжает к нему и упекает пациента-любовника в наркологическую лечебницу. Можно много пытаться доказать, что все совсем не так – фактов это не меняло. — Меня волнует не этика и не мораль, — заметил Эшвеге. – У того, кто зависим в течение многих лет, формируются определенные привычки. В частности оставлять не оконченные баночки с лекарствами в «тайниках» про запас. Такое искушение совершенно не приемлемо. Вы должны обыскать квартиру, причем очень тщательно, и выбросить все, что имеет к морфинам хоть какое-то отношение. — Хорошо, я это сделаю. Обязательно. Есть что-то еще, что я должен знать? Эшвеге снова перевел взгляд на компьютер, пометка мигала так же ярко. Нарушение режима первой степени, о котором он обязан проинформировать медицинского представителя. — Нет. Не думаю, доктор Уилсон. Это все. * * * Врачи – самые тяжелые из всех пациентов, что, в общем, всем известно. Во-первых, из всех вариантов они всегда заболевают самым тяжелым, атипичным или осложненным. Во-вторых, у них очень узкий диапазон доверия. Диапазон доверия - это продукт того парадокса, что обычно у пациента есть свое представление о том, как его следует лечить. Кроме того, для каждого человека существуют определенные рамки, что он готов делать в процессе лечения, а что нет. Прописывать пациенту то, что лежит вне его диапазона доверия, обычно бесполезно. У врача представления о том, как его следует лечить, очень конкретные и диапазон доверия очень узкий. Любые отступления лечащего доктора от этих представлений воспринимаются врачом-пациентом почти как оскорбление. Из всех прочих возможных вариантов – Хаус был еще более тяжелым пациентом, что Эшвеге выяснил очень быстро. В конце концов, Хаус не был простым врачом – он был умнее большинства окружающих его специалистов. И, к сожалению, сам был прекрасно об этом осведомлен. Однако Эшвеге знал и еще кое-что — врач-пациент крайне редко может здраво оценить свое состояние, оставаясь достаточно беспристрастным, как следует лечащему доктору. Обычно же он впадает в одну из двух крайностей. Либо становится истинным ипохондриком, который еще несноснее тем, что действительно знает много возможных последствий и осложнений. Либо уходит в отрицание болезни как таковой, и не может смириться с той стадией заболевания, которую, несомненно, диагностировал бы своему пациенту. * Никакой невриномы на МРТ выявить не удалось и у Хауса, когда Эшвеге поделился с ним этой новостью, был до неприличия самодовольный вид. В конце концов, он предсказывал это с самого начала. В какой-то мере Эшвеге был произошедшему даже рад – во-первых, не надо было проводить невриномотомию, во-вторых, самодовольный Хаус ему все-таки нравился больше, чем Хаус, лежащий без движений и смотрящий в никуда невидящими глазами. Самодовольство и ядовитые замечания Эшвеге посчитал за признаки выхода из клинической депрессии, хотя в историю болезни такие пункты записать, конечно, было нельзя. Ходил сейчас Хаус с большим трудом – ногу буквально разрывало от каждого шага, но от коляски отказался наотрез, предпочтя ортопедический костыль. Эшвеге придерживал его левой рукой за локоть, чтобы при случае то ли поддержать, то ли зафиксировать. Второй рукой нарколог соответственно держал у уха телефон. — Где ты?.. Что?.. Перестань, Майлз… У тебя первый этаж, высокий, не спорю, но все-таки первый, и кусты шиповника внизу – ты не разобьешься, но расцарапаешь себе все лицо… Осторожнее, лестница. Что?.. Нет, это я не тебе… Да, это будет очень вульгарно. Нет, мистер Хаус, это я не вам. Приезжай к нам – мы снова пересмотрим твою схему лекарств… — Говорят, мобильные телефоны вызывают рак головного мозга, — любезно заметил Хаус, когда Эшвеге, наконец, закончил разговор с незадачливым самоубийцей. — У нас хорошие нейрохирурги. Доктор Шиндер хочет провести электромиографию, чтобы посмотреть состояние уцелевших мышц бедра. Неврологи пытаются найти причину сохраняющейся болевой импульсации, если таковая имеется. — Господи, ваши неврологи яиц у себя в штанах не найдут даже с компасом, — поморщился Хаус. Ему пришлось остановиться и переждать сильнейший спазм. — Для этого есть урологи. Я за узкую специализацию. — Узкий специалист – ученый козел, который узнавал все больше и больше о все меньшем и меньшем, и теперь знает абсолютно все абсолютно ни о чем. У Эшвеге снова зазвонил телефон – так удачно, что Хаус уже не в первый раз заподозрил, что нарколог таким образом отмазывается от неприятных разговоров. Шиндер вертел ногу Хауса, как будто та отрезана от туловища, устанавливая датчики то в одно, то в другое положение. Глубокое убеждение Хауса, вынесенное еще из того, семилетней давности, опыта, что всем неврологам не дают спокойно спать лавры гестаповских врачей-палачей, только окрепло. Когда невролог говорит: «Повернем-ка ногу еще немного», его меньше всего интересует, что у пациента в этот момент в глазах темнеет от боли. — Очень много побочных сигналов. Переставим датчики еще раз, — предложил Шиндер. — Давай, — одобрительно заметил Хаус, — а можно еще иголки под ногти затолкать – тоже, говорят, неплохо помогает. — Попробуй обезболить задействованные мышцы и проверь только незатронутые ампутацией, — сказал Эшвеге, отвлекаясь на секунду от телефонного звонка. — Зачем? Тогда никакой патологической импульсации быть не может. Эшвеге одними губами, повторил: «проверь» и вернулся к разговору. — Нет… Нет, сэр, у меня нет выписок из регистрационного журнала перед глазами… — Ну что ж, — обманчиво бодро сообщил Шиндер, — попробуем вас обезболить, мистер Хаус. — Правда? – откликнулся тот. – Ну, неужели надо? Я бы станцевал полную радости джигу по этому поводу, но вот беда – я без штанов, вымазан какими-то слюнями кита и опутан проводами! Невролог сделал футлярную анестезию здоровых мышц бедра и снова стал снимать показания. С помощью ЭМГ снимаются импульсы, которые мышцы вырабатывают при сокращении. Так что Шиндер без особого интереса поставил датчики на здоровые и обезболенные мышцы. Эшвеге, одной рукой по-прежнему держа телефон, второй машинально теребил мочку – как раз там, где, если присмотреться, виднелся след от прокола для сережки. — Да… Нет… Нет, сэр, я уверен, что Си Мерфи жив – он был у меня на приеме три дня назад… Что значит: «А кто же тогда умер в 95ом году?»? Откуда мне знать? Куча народу умерла! Эшвеге явно начинал нервничать, расхаживая взад-вперед по кабинету. Внезапно Шиндер резко выпрямился. — Это рубцовая контрактура, — быстро сказал он, как человек, для которого все внезапно встало на свои места. Эшвеге застыл на месте. — Сэр… Я перезвоню.