Anamnesis morbi

Поэты любят говорить о рубцах, которые остаются на сердце. Из-за несчастной любви, как правило. У поэтов все, как правило, из-за несчастной любви. Врачи, особенно кардиологи, знают, что рубцы на сердце остаются после перенесенных инфарктов. Рубцы на сердце угрожают разрывом. Но и все остальные тоже не безопасны. Большинство обывателей воспринимают рубец, как какое-то статичное образование, которое, раз появившись, не меняется. Однако, врачи знают, насколько обманчиво это впечатление. Рубец – живое тело, развивающееся незаметно для глаз, но бесконечно и по своим собственным законам. Скрытая от невооруженного глаза, там идет постоянная перестройка, образование новых структур, рассасывание старых. В рубец могут вовлекаться изначально неповрежденные ткани, с уродствами, нарушением функций. Иногда образование рубцов вообще начинает представлять совершенно отдельную и смертельную опасную проблему. Рубцы захватывают нервы, мышцы, внутренние органы. Иногда они причиняют боль. Иногда препятствуют движениям. Иногда могут убить. Самое страшное, что ни один врач не скажет заранее, как именно поведет себя любой, даже самый безобидный на вид, рубец. Не меньше трети всех пациентов-наркоманов с хроническими болями с отделения Эшвеге так или иначе страдали из-за рубцов. * — Очевидно, после проведенной ампутации, соседние, не затронутые, мышцы реагировали болью и сопротивлением на любую попытку движения, чтобы уберечь конечность от лишней травматизации. — Мышцы болели после того, как часть из них откромсали шикарным огромным острым скальпелем? Потрясающая сообразительность! Боже, как же ты догадался? Просто поразительно, что за шесть лет в медицинском институте тебя таки смогли этому научить. Эшвеге незаметно вздохнул, поднимая глаза на Хауса, потирающего ногу. Нарколог был готов поспорить на все свои кольца, что это не приносило никакого облегчения, но у многих пациентов с хроническими болями развивались подобные стереотипные привычки. — Так как вы не разрабатывали ногу после операции, я имею в виду физиотерапию, то изначально здоровые мышцы тоже оказались частично вовлеченными в рубцовую ткань, кроме того, они так привыкли сопротивляться любой тяге, что фиксировались в сведенном состоянии и отвечают болью на любую попытку движения. — То есть я сам во всем виноват? – в голосе Хауса промелькнули опасные интонации. — Я ничего подобного не говорил, — заметил Эшвеге. — Не «говорил», но «думал»? — уточнил Хаус. Эшвеге и это пропустил мимо ушей. — Прошло много лет, и сейчас пытаться разработать эту контрактуру физиотерапией – по меньшей мере, наивно. Это был необратимый процесс. — Я прямо чувствую, что у тебя заготовлено несколько разноцветных лент и букет цветов в рукаве фрака фокусника. Ну, давай, продемонстрируй мне трюк. — Мы посоветовались с неврологами и предлагаем операцию. Хаус уловил, как ординаторы коротко переглянулись. Теперь, когда первая тяжелая волна абстиненции схлынула, он потихоньку становился самим собой – внимательным наблюдателем, умеющим быстро делать выводы. Этот поспешный обмен взглядами сказал ему вполне достаточно. Это «мы» в данном случае было весьма условным. Эшвеге, очевидно, сам настоял на возможности операции перед своими коллегами. Случай в медицине не редкий – в конце концов, ответственность всегда лежит именно на лечащем враче, все остальные - не более чем консультанты. И все же Хаусу было любопытно, почему такая операция натолкнулась на возражения неврологов, да и наркологов тоже. Тяжелых сопутствующих патологий у него не было, а анестезиологи в Сент-Джордж несомненно привыкли к необходимости искать обходные пути для обезболивания, не используя те или иные препараты. Оставалось неутешительное заключение, что консилиумом его случай признали безнадежным и соответственно отвергли такие попытки как бесполезные. Не самая вдохновляющая мысль, надо сказать. Хаус поморщился и потер ногу сильнее. Он почти не спал уже несколько суток от боли. Страдания викодиновой ломки более или менее канули в лету, а оставшиеся симптомы с переменным успехом купировались капельницами. Его боли, о которых так толком и не решили, фантомные ли они, или это каузалгия, однако, так никуда и не делись. Теперь без помощи викодина они и вовсе не отпускали ни на мгновенье, не давая думать ни о чем другом. Тот момент, когда ему, наконец, сделали местное обезболивание и боль совсем чуть-чуть, но все же отпустила, запомнился ему наиболее приятным за все последние дни. Облегчение от хоть какого-то уменьшения мучительного ощущения впервые за это время было таким сильным, что он буквально отключился прямо там, на столе. Снилось ему, что кто-то отгрызает ему ногу, причем довольно урчит и чавкает при этом – видимо, бедро попалось вкусное. Пробуждение было мутным и на редкость болезненным. Причем практически первый раз за все время пребывания здесь Хаус вдруг пожалел, что Уилсона нет рядом. Все эти дни он, кстати сказать, о нем почти и не думал – физическая боль выпивала все душевные силы, все чувства, не оставляя вообще ничего. Хаус надеялся, что желание обнаружить Уилсона в своей постели после пробуждения – это хороший знак. — Хирурги, — продолжал Эшвеге, машинально поглаживая лежащую перед ним историю болезни. Бирюза на одном из его колец цвет в цвет подходила к цвету папки, и Хаус был почти уверен, что именно поэтому нарколог эту историю с собой и таскает, — хирурги удалят лишнюю рубцовую соединительную ткань, сделают Z-образные насечки на контрактированных мышцах и сошьют их так, чтобы удлинить и наконец дать возможность расслабиться. — Это звучит так замечательно, что твои дрессированные мартышки не отводили бы глазки в сторону, будь все правдой. Эшвеге замялся, ощущая себя в трудной ситуации. С одной стороны, ему не хотелось напрасно объяснять и так хорошо известные доктору Хаусу побочные эффекты этой операции. С другой стороны, он всегда подчеркивал, что старается относиться к Хаусу ровно так же как к любому пациенту, вне зависимости от его знаний. — Во-первых, и это несколько смущает моих коллег, операция, скорее всего, не принесет полного выздоровления. Сейчас, когда вы находились под местной анестезией, боль ослабла, но не исчезла. Очевидно, мышечная боль – не единственный компонент. — То есть, ты предлагаешь разрезать мне бедро еще раз с надеждой вдруг да поможет? Очень профессионально. — Я знаю, что это поможет. Просто не до конца. Я думаю, что если мы снимем хотя бы один компонент, прежде чем разбираться с остальными причинами болей, это уже будет неплохим подспорьем. Я бы рискнул. — Ну, конечно, у меня ведь много лишних мышц на бедре. Что еще? — Теоретически, если у вашего организма есть склонность к образованию спаек, не исключена возможность, что после иссечения рубцов они разовьются еще сильнее, чем даже сейчас — Маленький, но весьма интересный нюанс, — заметил Хаус. — Надеюсь, нам удастся этого избежать с помощью планомерной и регулярной физиотерапии. Я пришлю к вам хирурга обсудить предстоящее вмешательство. И вам, наверное, надо посоветоваться с вашим ответственным лицом – можете поговорить с доктором Уилсоном из моего кабинета. Возможность позвонить наконец-то Уилсону (а может и вытребовать его сюда под предлогом «держать за руку и утешать во время операции»), несомненно, была очень соблазнительной. Однако Хаус был готов поспорить, что ему вовсе не нужна консультация Самого Обаятельного Онколога в Мире, чтобы решить, что делать со своими мышцами. — Да вырежьте вы эти чертовы рубцы! – воскликнул он в спину уходящему Эшвеге. * Он, конечно, пожалел о своем решении, как только открыл глаза после операции. Час назад, измученный кинжальными ударами своих хронических болей, Хаус едва почувствовал, как в вену вонзилась игла, и отключился под действием наркоза почти с облегчением. По крайней мере, за гранью сознания не было боли. Либо он ее не помнил. Но когда анестезиолог его разбудил, боль накинулась на него с удвоенной силой, как будто отыгрываясь за вынужденное бездействие. У Хауса снова начались такие ознобы, что он ложку в пальцах удержать не мог. К вечеру Эшвеге с ординаторами опять фиксировали его ремнями, потому что озноб перешел в судорожные припадки. Пришла вторая волна абстиненции. * В оконное стекло ударились несколько капель и неторопливо поползли вниз. Нога ныла чуть меньше – потому что, отчаявшись, Эшвеге сделал ему проводниковую блокаду. Так хотя бы Хаус был в состоянии с помощью костылей передвигаться, не ощущая на каждый шаг скручивающую обессиливающую боль. Это определенно был хороший знак, потому что позавчера он не смог даже дойти до кабинета заведующего, чтобы взять телефон. Поэтому Эшвеге сам принес трубку в палату, чтобы Хаус смог послушать виноватый голос Уилсона, извиняющегося, что не сможет приехать на этот уикенд. Взгляд Хауса, блуждающий по палате, зацепился за дверную ручку, вернувшуюся на свое законное место. Ему разрешили, наконец, покидать палату в одиночку, и это, конечно, тоже был хороший знак. Правда, Хаусу на эти хорошие знаки было скорее плевать. Да и выходить тоже никуда не хотелось. * Кроме непосредственно Хауса у Эшвеге на отделении лежало еще три десятка больных и большинство так же не собиралось облегчать своему лечащему доктору жизнь быстрым выздоровлением. Чувствуя, что его время и так последнее время распределялось несколько неравномерно, Эшвеге не без сожаления, но и не без облегчения сдал Хауса неврологам и физиотерапевтам. По крайней мере, на ближайшие несколько дней, пока не встанет вопрос о новой терапии. Тем не менее, вечером, перед самым окончанием рабочего дня, он все же позвонил физиотерапевту, чтобы узнать, как прошла его встреча с Хаусом. Ответ был… таким, что Эшвеге подосадовал на себя. В конце концов, он мог и догадаться, конечно. Эшвеге встал, надел на свою тонкую синюю рубашку халат, снятый три минуты назад, и вышел на пост. — Пациент в пятой на месте? — Не выходил, — отозвалась медсестра, тоже собирающаяся сдавать дежурство ночной смене. – Что-то случилось, доктор Эшвеге? — Иду «бенефис» устраивать, — вздохнул он. Хаус встретил его, насмешливо вскинув бровь. — Вы не были на физиотерапии сегодня. — Я это заметил. Эшвеге постоял еще пару секунд у двери, а потом подошел и сел на край кровати. — Я думаю, что жутко надоел вам своими нотациями… Да у меня и времени сейчас на полноценную нотацию нет – меня старшая дочь ждет, чтобы отвезти домой. Я машину не вожу. Так что я просто задам вам два вопроса. Ответьте мне, и я исчезну. До послезавтрашнего утра. — Звучит заманчиво. — Вопрос первый: может, вы тут просто, чтобы успокоить слегка своего друга? В качестве подарка на семейную жизнь? Да-да, я – натурал, но я не слепой. Может, я вас просто пролью физраствором, собью дозу, и мы расстанемся? Не будем тратить мое время и ваше? Итак, вы вообще хотите отказаться от викодина? — Да, — очень кратко ответил Хаус, надеясь сократить разговор, сколько возможно. — Хорошо. Вопрос второй: может, никакие мои действия и не нужны? Неврологи сделают, что смогут насчет болей, и вы без проблем откажетесь от викодина и забудете его как страшный сон? Это вообще представляет какие-то трудности? — Да. Эшвеге встал, машинально глянув на часы, которые по-прежнему отставали на семь с половиной часов. — Есть у меня и еще вопросы, но я обещал всего два, и дочь меня убьет, если опоздает на свидание. Так что только один комментарий. Не боритесь и с викодином, и со мной одновременно, мистер Хаус. Это слишком много даже для вас. Видит бог, викодин и без того достаточно серьезный противник – не разменивайтесь на мелочи. Когда справитесь с ним – можете полностью переключиться на меня. Я готов даже выделять вам по полчаса каждый день, чтобы вы надо мной издевались. Но пока займитесь викодином.