Anamnesis morbi

«Бенефисом» в классификации Эшвеге называлось сольное выступление врача, когда он уподобляется дрессированной обезьянке и лезет из кожи вон, чтобы уговорить пациента лечиться. У него были свои правила и на этот счет тоже. Два «бенефиса» – это предел. После второго пациент автоматически переводился им в разряд «детоксикантов» и сдавался на руки медсестре. Хаус, конечно, и тут стал исключением из правил. Пять, пять «бенефисов» устроил для него Эшвеге за восемь недель пребывания в Сент-Джордж. Строго говоря, нарколог вряд ли смог бы определить, почему ему так хочется все-таки вывести в стойкую ремиссию именно этого пациента. С одной стороны, появление Хауса как-то совпало с некоторым конфликтом между Эшвеге и Шиндером. Невролог был давним коллегой и другом Эшвеге, и тот против воли переживал эту ситуацию глубже, чем хотелось бы. С другой стороны, Эшвеге вынес из многочисленных наблюдений небезынтересный факт, что пациенты, которые легко поддаются влиянию врача, так же легко и возвращаются к своим прежним привычкам под влиянием обстоятельств. Если обратная закономерность была такой же верной – то у Хауса должна была быть самая стойкая ремиссия из всех возможных. * Эшвеге потер подбородок, глядя сквозь толстое стекло на то, как проходит сеанс физиотерапии Хауса у доктора Трейси Маршалл. Слышать нарколог ничего не мог, но не сомневался, что непокорный пациент отпускает ядовитые шуточки, бессмысленные возражения и спорит, играя адвоката дьявола. Но, тем не менее, надо отметить, упражнения выполняет. Эшвеге медленно достал из кармана мобильный телефон. — Доктор Филд? Эшвеге… Мне надо направить нового пациента на психотерапию. — Хочешь, чтобы я присоединил его к группе? Эшвеге задумался на пару мгновений. С одной стороны, ему не хотелось держать Хауса в полной изоляции, с другой… — Группа в этот раз крепкая? — Не ахти. Средненькая. — Тогда нельзя – он тебе ее вообще развалит. Бери на индивидуальные занятия. * К психотерапевту на сеанс Эшвеге Хауса все же проводил, бережно поддерживая под локоть под благовидным предлогом дать лишнюю точку опоры. На самом деле предлог был не столь альтруистичен, так пришло в голову Хаусу, когда, чтобы достать телефон, Эшвеге пришлось обойти сначала своего пациента и перехватить его за другую руку, которая сжимала костыль. — Да не убегу я никуда, — раздраженно заметил Хаус. Эшвеге его проигнорировал, якобы полностью поглощенный телефонным разговором. Доктор Филд оказался бородатым мужчиной лет под шестьдесят, весьма склонным к полноте и крайне невозмутимым. Он посмотрел на своего хмурого пациента и открыл шкафчик в углу кабинета, где на второй полке, под многочисленными томами по психотерапии, в ряд стоял десяток бутылочек кока-колы и лимонада. — Выпьете что-нибудь? Хаус слегка поморщился – в теплом виде, что кока-кола, что лимонад вызывали у него равное отвращение. — Виски с содовой, — саркастически заметил он. К его удивлению рука Филда лишь на секунду задержалась в воздухе, а потом скользнула по ряду одинаковых горлышек и вытащила четвертую слева бутылку. Психотерапевт налил в стакан негазированного напитка, разбавил содовой из стоящего в углу сифона и протянул Хаусу. — Прошу. Лучший сорт кока-колы. И доктору Эшвеге нет нужды волноваться. Хаус сделал глоток – виски оказался отличным. — Пожалуй, тебя я ненавижу чуть меньше, чем всех остальных здесь, — задумчиво сообщил он психотерапевту. — Отлично. Значит, мы поладим, — отозвался тот. * Уилсон приехал в среду, очевидно, желая возместить пропущенный уикенд. Стоял один из первых солнечных дней, так что они даже вышли прогуляться на территорию медицинского центра. Впрочем, их прогулка была весьма условной – сил Хауса едва хватило, чтобы с помощью Уилсона добраться до ближайшей скамейки в небольшом, диковатом парке и тяжело опуститься на нее. Уилсон, конечно, предусмотрительно прихватил какой-то старый плед из машины, который бросил на мокрую от дождей скамейку. Солнце светило неярко, как бывает в едва начинающуюся весну, и совсем не грело. На черно-зеленых голых ветках висели прозрачные дождевые капли, которые тяжелым душем обрушивались на любого неосторожного. — Как ты сейчас? – неловко спросил Уилсон, внимательно вглядываясь в изможденное бледное лицо друга. — Отлично. Просто замечательно. Никогда не чувствовал себя лучше. Ну, давай, спроси уже, как развивается моя наркотическая зависимость? Я ею просто горжусь – она у меня показывает необыкновенный для ее возраста IQ. — Хаус… Тот закатил глаза в ответ на знакомый тон Уилсона. — А вообще ты что, хочешь услышать, что мне начинает здесь нравиться? — Тебе не может здесь понравиться, пока кто-нибудь из твоих лечащих врачей не бросит пост и не ляжет в психлечебницу с нервным истощением, — парировал Уилсон. Их обмен шуточками был привычен, но разговор не клеился. Между ними повисла та неловкость, которая часто появляется в разговорах больного, вынужденного еще недели и недели оставаться в больнице, и навещающего, приехавшего на несколько часов. В какой-то момент Уилсон протянул руку и просто сжал легко кисть Хауса, поглаживая большим пальцем ладонь. Маловероятно, что кто-нибудь увидит их в мокром и холодном парке, да Уилсону и не было до этого дела. Зато с прикосновениями не существовало таких сложностей, как с разговором. Хаус прикрыл воспаленные глаза и привалился слегка к Уилсону, уставший и измученный нескончаемой болью. — Я твои леденцы привез… — Хороший мальчик. Они скрасят мои вечера: между накатывающим желанием отгрызть себе ногу, я буду играть в веселую игру «Попади леденцом между прутьями решетки». — Грег… с лечением ведь часто так бывает, что сначала кажется, будто все даже хуже, чем раньше… — Знаю без тебя, — буркнул Хаус, не открывая глаз. Уилсон быстро и бережно поцеловал его сухие губы, а потом обнял за пояс и подхватил под локоть. — Пойдем. Очень мокро, ты можешь простудиться. Перед самым уходом, когда медсестра уже предупредила, что часы посещений подошли к концу, Уилсон спохватился. — Я же совсем забыл! Он достал из внутреннего кармана плаща фотографию и отдал Хаусу. Тот недоуменно посмотрел на картинку. На снимке довольно крупным планом был изображен Стив Маккуин, высовывающий усатую мордочку из резонаторного отверстия в грифе гитары Хауса. Его хозяин несколько минут молча рассматривал до неприличия довольную собой и окружающим миром крысу. Когда он поднял глаза, его лицо ничего не выражало. — Ты надеешься, что я завизжу от умиления и станцую короткую программу девочек из группы поддержки? — Ну, что-то вроде, — признался его друг. — Боже, Уилсон, ты такая девчонка, — покачал головой Хаус, но губы его против воли расползлись в улыбку. Уилсон оставался все тем же «единственным, кто может заставить Хауса улыбаться». * — О, боль – это очень интересная штука, — сказал доктор Филд, отпивая «кока-колы» собственноручного приготовления. – Я обожаю боль. — Махнемся? – меланхолично предложил Хаус. — Если вы к тому, что вам она не принесла ничего, кроме наркотической зависимости, то мне она принесла докторскую степень, две диссертации и десять статей. Вот, например, ваша боль. Контрактура меня не интересует – этим пусть хирурги занимаются. Сосредоточимся на чистой психологии, вообще не имеющей физиологической базы. Для вас боль монолитна, а я сходу назову четыре теории ее появления. — Много теорий означают, что врач ни хрена не знает, что с его пациентом. Хотя психотерапевт – это, конечно, не врач. — Конечно. В первый день нас учат кивать и говорить: «А что вы сами об этом думаете?», а во второй дают диплом. Мой девиз: «Больше теорий – и пусть у пациента будет выбор!». Самый простой вариант – это, конечно, отрицание. Не может болеть то, чего не существует. Отказаться от боли для вас значит признать, наконец, что этих мышц больше не существует, признать, что все кончено, и вы инвалид. Вы цепляетесь за эту боль, не желая смириться с тем, что этот эпизод уже в прошлом, сделать ничего нельзя и осталось только принять. Второй вариант – боль-наказание. Вы понимаете, что ведете себя непозволительно и несправедливо по отношению к окружающим, но не можете преодолеть своей манеры и наказываете самого себя за нее. — Я не настолько альтруистичен, — покачал головой Хаус. — Третий вариант – боль-оправдание. Я отделяю ее от прошлого мотива, потому что они не идентичны. Вы оправдываете свое поведение с окружающими тем, что испытываете боль. Она для вас индульгенция, развязывающая руки и позволяющая вести себя как заблагорассудится. — А четвертый? — Четвертый? — Да. Я в детстве по картинкам с Микки-Маусом1 твердо научился считать до четырех – и уверен, что ты назвал только три теории. — Есть и четвертая… Она несколько сложнее… — Я постараюсь напрячь свои скромные умственные способности. — Вы подозреваете, что ваш… друг страдает «комплексом сиделки» — когда человек испытывает любовь и привязанность только на фоне жалости к какому-то страданию и теряет интерес, как только объект любви выходит из этого состояния. Правы вы или нет, этого я, конечно, не знаю. Но вы так думаете. Поэтому вы должны всегда оставаться больным… чтобы удержать его любовь. «Кока-колы»? Когда Хаус ушел, доктор Филд поднял трубку и набрал номер. — Ричард Эшвеге, алло, — ответил знакомый довольно скрипучий голос, со слегка растянутыми гласными. — Привет, я тебе не помешал? — Нет… дядя Джейк, пожалуйста, не надо лить виски на тлеющие угли! Это я не тебе. Что-то случилось? — Ничего. У меня был Грегори Хаус, пятая палата, викодино… — Да помню я его, помню! И как? — Ну… слушает он меня с интересом – у него, кажется, радио в палате нет? С удовольствием пьет колу. — Про колу мне ничего знать не следует, — напомнил Эшвеге. — Прости. Короче, тут нужен не месяц моих с ним бесед – а минимум годовая систематическая терапия. Прикинь, какие примерно шансы? — Примерно? Паршивые, — определил нарколог. * — Синтия Тейлор снова госпитализирована. Поступила вчера. Рецидив зависимости от антидепрессантов, — сообщил Шиндер, глядя на Эшвеге, медитирующего над расписанием медсестер в попытках составить его так, чтобы десять человек могли бы выполнить работу, на которую и пятнадцати было бы мало. — Знаю. Видел запись дежурного врача. — Что делать будешь? — То же, что и предыдущие пять раз. Реабилитировать. — Ричард, а почему ты пошел в наркологию? – вдруг спросил Шиндер. Эшвеге удивленно поднял на него глаза. — Ну, мне было восемнадцать, когда я женился, и двадцать, когда родилась Сара. Музыкальная группа Рэйчел была тогда очень непопулярна, и они мотались по выступлениям с упорством достойным лучшего применения, а мне нужна была такая ночная работа, чтобы можно было хоть немного поспать. Так что я взял самые спокойные дежурства. — В психушке? – догадался Алан. — Конечно. Замечательное место, тихие, спокойные больные… под халдолом. После института меня взяли туда в интернатуру на грант. Я хотел уйти в психотерапию из психиатрии, но это требовало еще долгой стажировки, а родилась Линн. И я стал наркологом. — Как все приземлено… — Как правило, все странные решения объясняются чем-то приземленным. С теми, кто свои приземленные решения объясняет чем-то странным, я стараюсь не общаться. Почему ты спросил? — Я просто думаю… почему мы выбираем такие изначально безнадежные специальности?.. — Я лечу человека в том состоянии, в каком он приходит ко мне. Я рад, если удалось ему помочь на данном этапе. Придет через полгода с рецидивом – буду лечить рецидив. Здесь нет безнадежности. Кроме того, многие врачи, выбирающие специальности… вроде онкологии, например, обладают даром пропускать через себя негативную энергию и получать из нее позитив. Причем не только в работе. — А ты умеешь? — Моя жена поет тяжелый метал, — напомнил Эшвеге. – На эту годовщину свадьбы она подарила мне песню, в которой говорилось, что солнечный свет лучше виден, когда глаза выколоты, и что-то еще про сломанные пальцы… Я не вслушивался. Как думаешь, умею ли я получать позитив из отрицательной энергии? Ричард Эшвеге, алло… Да… Да… Все готово для электроэнцефалографии? Отлично, скоро будем. — Ты хочешь Хауса отправить на ЭЭГ? — Его. Контрактура разошлась и послеоперационный период безо всяких осложнений. Никаких физических причин больше нет, но боли не прекращаются. Ты знаешь, это плохой признак. — Думаешь, задействован головной мозг? Эшвеге вздохнул, машинально собирая рассыпанные по столу карандаши в специальный ядовито-розовый пенал. — Патологический очаг боли в мозгу – это худшее пугало. Я в головной мозг соваться не люблю и думать про это не хочу… Но все же это весьма вероятно. * — Что?.. Что?.. Нет! Нет, я не просил, чтобы мне на отделение поставили пианино!.. Что?.. Не пианино, нет… Что просил? Не знаю… аппарат для функциональной МРТ просил. Пианино — нет. Эшвеге с преувеличенной энергией выключил телефон. — С ума они меня сведут, — сообщил он доктору Фэррел, которая устанавливала датчики для ЭЭГ. — Хотите вернуть это пианино? – улыбнулась она. — Нет, — покачал головой Эшвеге. – Возвращать пианино я не собираюсь, раз уж они его привезли. — Правильно, — одобрил Хаус, поворачивая голову в самое неудобное для установки датчиков положение. – Зачем аппарат функциональной МРТ, если есть пианино? Тем более, что в большинстве рук толку от обоих одинаково мало. Фэррел начала снимать показания то в покое, то заставляя поменять положение больной ноги. — Вы любите пианино, доктор Эшвеге? – спросила она. — Я его крайне редко слышу. У меня жена – певица, — пояснил он. — А, да, верно. У вас ведь годовщина недавно была, да? В чем секрет счастливой семейной жизни, доктор? — В звукоизолированном гараже. — Куда до этого взаимной любви и доверию? — согласился Хаус, морщась, когда его ногу согнули, будто она неживая. — Это все не более чем приложение к главному. Группа моей жены поет тяжелый металл. Они всегда репетировали и репетируют в нашем гараже. Первые года мы висели на волоске, но звукоизоляция – это путь к сохранению брака. — Да… — заметил Хаус, — будь, например, у Уилсона звукоизолированный гараж… даже не знаю… он мог бы сам там жить или запереть очередную миссис Уилсон… в любом случае брак бы это спасло… — Как все плохо-то, — пробормотала Фэррел. Хаус повернулся к ней, рискуя сорвать датчики. — Что плохо? — Что? — Что именно плохо? С моим снимком плохо? Или вообще все плохо – звукоизоляция вас не устраивает, или пианино раздражает, или политика дяди Сэма в Ираке? — Плохо – со снимком, — уточнила врач, разворачивая монитор, испещренный волнистыми линиями, к Эшвеге. – У нас шикарный патологический очаг… ~ ~ ~ 1. у Микки-Мауса на каждой руке всего по четыре пальца.