Anamnesis morbi

Когда Уилсон приехал в Сент-Джордж в следующий раз, то при предъявлении пропуска услышал от медсестры, что доктор Эшвеге просил его заглянуть к нему в кабинет прежде, чем подниматься к Хаусу. Эшвеге, сидя за столом, сделал ему знак проходить, по обыкновению придерживая плечом телефонную трубку. — Кто я еще?.. Ах, даже так? Ну, это вы мне уже льстите. Садитесь, доктор Уилсон… Нет, вы мне перезвоните лучше… Конечно, звоните. Я люблю, когда мне звонят, — он сунул телефон в карман и со слегка извиняющейся улыбкой посмотрел на Уилсона. – Поклонники жены звонят. Спасибо, что зашли. — Что-то случилось? С Хаусом? – без нужды уточнил встревоженный Уилсон. Эшвеге задумчиво посмотрел на него, машинально перебирая какие-то бумажки на столе. — Скажите, вы были основным лечащим врачом мистера Хауса последние годы? — В плане купирования болевого синдрома… Не думаю, что существовал какой-то врач, к которому Хаус обращался бы регулярно. — Мистеру Хаусу когда-нибудь ставили диагноз шизофрения или эпилепсия? Уилсон удивленно нахмурил брови. — Никогда. — У него были сотрясения мозга? — Была легкая закрытая черепно-мозговая травма около двух месяцев назад. А что такое? Эшвеге помедлил пару мгновений, но вопрос был поставлен так, что отмолчаться он не мог. — На ЭЭГ был выявлен патологический очаг активности. Уилсон отвел взгляд, и Эшвеге убедился, что онколог слегка, практически незаметно, косит. Не постоянно. Очевидно только в моменты волнения, как сейчас. Компенсированное косоглазие, надо думать. — И что вы думаете? У Эшвеге не хватило духа сказать сразу этому встревоженному обаятельному мужчине, что он думает, поэтому пришлось начать издалека. — Если это не психическое и не последствия тяжелого сотрясения мозга, то значит, что долгое болевое раздражение привело к образованию болевой дуги в нейронах головного мозга. Она поддерживает сама себя и не прекращает посылать болевые сигналы, не нуждаясь уже в раздражителе. — Патологические боли мозгового происхождения… Я знаю их механизм. И что делать? Это и был худший вопрос. — Вы сами знаете, что боли мозгового генеза лечатся крайне плохо. Мы, конечно, постараемся разбить эту патологическую дугу… Собственно, я пригласил вас, чтобы вы подписали согласие на разные виды терапии. Уилсон кивнул. Внешне он оставался так же спокоен, как и до этого, хотя темные глаза были полны тревоги. На столе Эшвеге лежало не меньше десяти совершенно одинаковых папок без подписей, но он каким-то шестым чувством угадал и протянул Уилсону из середины нужную. Уилсон вытаскивал один документ за другим, просматривал быстро и ставил аккуратную подпись. Что-то в его движениях, четких и быстрых, казалось Эшвеге необычным. Внезапно нарколог понял, что Уилсон пишет левой рукой. Даже странно, какое удивление мы испытываем всякий раз, когда видим, что кто-то действует «не той рукой». Наконец, Уилсон поставил последнюю подпись и Эшвеге выдал ему новый пропуск. — Можете идти к мистеру Хаусу, доктор Уилсон. Правда, — нарколог замялся, — он может вам показаться несколько заторможенным – нам пришлось снова увеличить дозировки лекарств, потому что у него усилилась депрессия, а это тоже нехороший симптом для пациента в абстиненции. Уилсон медленно скользнул взглядом по аккуратному столу, фотографии в простой рамочке, ядовито-розовому пеналу, стопке папок, пальцам Эшвеге с многочисленными кольцами. Таким образом, онколог получил пару мгновений, чтобы взять себя в руки. * Уилсон четко приезжал в каждый уикенд и с тревогой замечал, что настроение Хауса с каждым разом становится все хуже. С одной стороны, он, конечно, понимал, как сильно его другу осточертело быть подопытной свинкой, на которой пробуют все новые и новые методы лечения. Кроме того, каждая следующая неудачная попытка не прибавляла оптимизма. Без викодина боль неуклонно усиливалась час от часа, день ото дня – что было совершенно загадочным, потому что она уже изначально была невыносимой. В какие-то дни Хаусу было лучше достаточно, чтобы с помощью Уилсона дойти до скамейки и посидеть в парке. К сожалению, тех разов, когда Хаус даже с кровати не мог встать, тоже было немало. Попытки введения гипертонического раствора в область поврежденных мышц не привело к желаемому результату. Сразу после инъекции боль усиливалась многократно, потом действительно ослабевала на несколько часов, но надежда, что она вообще исчезнет, не оправдалась. Хаус стал еще более раздражителен, чем обычно. Все, что делал или говорил Эшвеге, было плохо. Все, что делал или говорил Уилсон, было еще хуже. В каждом слове гениальный больной умудрялся усмотреть двойной, а то и тройной смысл. Все чаще после посещений Хауса Уилсон чувствовал, что его переполняет отчаяние. Ощущение было такое, как будто они говорят на разных языках, и Уилсон боялся, что не далек тот миг, когда они вообще перестанут понимать друг друга. Как будто непривычная разлука пожирала взаимопонимание. Уилсон старался звонить каждый день, но всегда приходилось думать, о чем говорить с Хаусом, которому приходилось отвечать при медицинском персонале, чтобы не ставить никого в неловкое положение и не провоцировать его на жестокие шутки. А потом во время своего визита, когда он сидел у постели Хауса, который толком ему даже не отвечал, погруженный в собственную боль, Уилсон заметил стереотипное, наверняка неосознанное движение рук Хауса. Как будто он открывал баночку с таблетками. Как Уилсону ни хотелось обратного, он должен был признать, что Хаус вряд ли удержался бы сейчас от приема викодина, будь у него такая возможность. Тело плохо запоминает и быстро забывает физическую боль. Человек помнит, что с ним происходило, но навряд ли может понять, чем же это было так страшно. Страдания викодиновых ломок однозначно сейчас поблекли в памяти Хауса, а вот боль, которая терзала его сейчас – она была вполне реальной, и знание, что викодин поможет – тоже. Уилсона это обеспокоило настолько, что он, было, думал даже поделиться своими наблюдениями с Эшвеге, но мысль о том, насколько врачи ненавидят, когда родственники больных суются в процесс лечения, его удержала. * Доктор Шиндер перед тем, как отправиться на свою съемную квартиру, в которой обитал после раздела имущества, заглянул в кабинет Эшвеге. Заведующий сосредоточенно что-то читал с компьютера. На голове у него были наушники. Эшвеге поднял голову, когда дверь открылась, и приветственно поднял ладонь. — Домой? — Можно и так сказать, — мрачновато отозвался Шиндер. – Ты остаешься? Дежуришь? И опять в субботнюю ночь? — Рэйчел с группой по пятницам-субботам выступают в клубах – это до утра. Ненавижу спать один. — Как я тебя понимаю… — скривился Алан. — Не надо было заводить интрижку с секретаршей гольф-клуба, — без сочувствия покачал головой Эшвеге. – Ты знал, что Карен тебе измены не простит. — Да-да-да, — поморщился тот, — я все это помню, достаточно. Некоторое время они помолчали. — Как ты? – спросил наконец Эшвеге. — Да как тебе сказать… Что там с пятой палатой? – перевел он разговор. — Не лучше. Боли ослабевают от гипертонического раствора, но не больше, чем на несколько часов. Потом все возвращается назад. — Что будем делать дальше? — Как раз пытаюсь придумать, – кивнул Эшвеге на компьютер, взгляд его упал на подключенные наушники. – Кстати, ты разбираешься в тяжелом металле? — Не особо, — покачал Шиндер головой. — Вот и я тоже. Почти двадцать лет женат и все равно Мэнсона не могу отличить от Black Flag. И то какофония, и это. В подтверждение своих слов он вытащил штекер наушников из гнезда, и колонки взорвались несколькими бьющими по ушам аккордами и хриплым ревом, в котором слабо угадывался человеческий голос. — Зачем ты слушаешь, если тебе это не нравится? – спросил Шиндер, когда «музыка» прекратилась. — Рэйчел… — Просто скажи ей, что слушал. — Если бы. Время от времени она меня проверяет на знание материала… и ошибок не выносит. — Ричард, ты должен это прекратить. Скажи, что не будешь, и все. — Я не понимаю, тебе хочется, чтобы все кругом развелись? – чуть насмешливо поднял бровь Эшвеге. — Думаешь, дело в этом? Люди не разводятся, если выполняют все желания друг друга? — Люди не разводятся, если они счастливы, выполняя желания друг друга, — уточнил Эшвеге, поплотнее запахивая белый халат, накинутый на узкие плечи – в кабинете было холодно. Шиндер вздохнул. — Ладно, я пойду. — Алан, — окликнул его Эшвеге, — что ты решил насчет нашего с тобой разговора? — Я все еще думаю, Ричард, спасибо. Удачно отдежурить тебе. * Уже стояла глубокая ночь, когда Эшвеге, читающего какие-то очередные статьи о нейропатической боли, вдруг что-то насторожило. Он снял наушники, гремевшие «My War», и прислушался. В первый момент тишина ночной больницы после грохота металла буквально оглушила его. Даже звук, стоявший на минимум, в контрасте с этой тишиной казался громовым. Наконец, он понял, что именно его встревожило. Где-то совсем рядом очень тихо играла музыка. Удивительно, что он вообще услышал это в наушниках. Эшвеге встал, медленно подошел к двери, открыл ее, вышел в приемную и замер от удивления. За пресловутым пианино, стоящим в приемной, сидел Хаус и неторопливо перебирал клавиши. — Хаус?.. – тихо спросил пораженный Эшвеге. – Это вы играете? — Нет, это твоя больная фантазия подкидывает тебе извращенные галлюцинации. Но запомни, что я наотрез отказываюсь петь песни Барбары Стрейзанд или танцевать канкан. — Я не знал, что вы умеете играть, — продолжал врач, подходя ближе. — Еще я ненавижу огурцы и в детстве мечтал стать археологом. Мы с тобой не близкие друзья – с чего ты должен что-то знать, кроме написанного в моей карточке? Это было верно, и спорить Эшвеге не собирался. — И часто вы сюда приходите? – спросил он вместо этого, прикидывая, неужели до поста действительно так далеко, что никто не слышит звуков пианино. Вместо ответа Хаус снова перебрал клавиши. Ноты посыпались, как мелкий стук дождя или града – какие-то коротенькие и рваные. Этот перебор стихал, пока от него не осталось только замирающее послезвучие, висящее в воздухе и постепенно растворяющееся. От этой последней умирающей плачущей нотки щемило сердце. Хаус поднял пальцы, отпуская клавиши. — Вы хорошо играете… — О? Мне, наверное, надо поблагодарить? А ты что, хоть немного смыслишь в музыке, что делаешь мне такие комплименты? — Ну у меня жена – певица… Так что, нет, не смыслю ничего. — Когда дураки хвалят – это еще противнее, чем когда умные ругают, — ядовито заметил Хаус. Однако Эшвеге уже узнал своего пациента достаточно, чтобы заметить задумчивый, почти мечтательный взгляд, пальцы, невесомо наигрывающие какие-то гаммы в воздухе, и отстраненный голос человека, еще поглощенного музыкой. Он понимал, что на самом деле Хаус сейчас не раздражен, а огрызается лишь по привычке. Звуки снова полились, на этот раз плавно перетекая, цепляя один другой. Аккорды походили на длинную радужную ленту, которую фокусник тащит из рукава, а цвета в ней переходят из одного в другой так плавно, что кажется, будто она перекрашивается прямо на твоих глазах. А после мгновенной паузы шел более громкий, звучный аккорд, похожий одновременно на обрыв и на новое начало. Как будто фокусник последним движением выдернул ленту и бросил на пол. Мелодия начинала набирать силу, и звучность снова, медленно нарастая, становясь все сложнее, и снова парадоксально замирала, еще продолжая звучать, как еще виднеется в воздухе изощренному видению отсвет цвета яркой ленты, когда сама лента уже медленно упала, свившись в спираль на полу. — Ну ладно, — заметил Хаус, прекращая игру. – Я плохой мальчик – я нарушаю режим. Что ты собираешься сделать, папочка? — Пойти к себе в кабинет и продолжить читать статью о прегабалине, — не колеблясь, ответил Эшвеге. – Только не сидите слишком долго. Вам надо поспать. — Прегабалин? – с вопросительными интонациями пробормотал Хаус. Эшвеге пожал плечами на невысказанный вопрос, развернулся и вернулся к себе в кабинет, оставляя Хауса за пианино. * — Ну и наконец пятая палата, — сказала Ли, доставая очередную историю болезни, которой они заканчивали врачебную конференцию. Самые сложные случаи старались рассматривать последними. — По-прежнему без положительной динамики, — каким-то почти извиняющимся тоном отозвался Диллан. — Введение гипертонического раствора дает лишь нестойкий результат, а сами инъекции крайне болезненны, — заметила Ли — Значит, и эта ниточка не выдержала, — посетовал Шиндер. – Отличный случай, где все как сговорилось против нас. Они обсудили физиотерапию, возможность продолжения введения гипертонического раствора, общие анальгетики, местные анальгетики, блокады, субдуральную анестезию, даже возможность ампутации. Даже Эшвеге начал несколько терять терпение, когда Диллан вдруг пробормотал что-то про антиконвульсанты. Эшвеге подумал, что такое надо бы поощрить. — Антиконвульсанты? – скривился Шиндер. – Отличная идея, замечательные препараты. — Проведенные исследования доказывают, что в ряде случаев применение антиконвульсантов, в частности новых препаратов типа «Лирики», помогало купировать патологический очаг активности в головном мозгу, — настойчиво сказал Диллан. — Да, — не стал спорить невролог, — только я начал читать список их побочных эффектов сегодня за ленчем, а сейчас шестой час и я его все еще не дочитал. И это не считая того, что от них развивается зависимость. Отличное сочетание для едва переломавшегося наркомана с отягощенным анамнезом. Можно просто дать ему ключи от палаты и сказать, чтобы не рассчитывал выйти отсюда ближайшие пару лет – так что пусть обживается. Диллан посмотрел на Эшвеге в поисках поддержки. Нарколог сидел молча, машинально потирая лоб. — Мы проведем терапию под прикрытием других органов и систем, а доктор Эшвеге разберется с зависимостью, — не сдавался Диллан. – Все равно фактически у нас больше не осталось вариантов. — Слишком опасно, — покачал головой Шиндер. — Все, чем мы пользуемся – опасно, — вдруг подал голос Эшвеге. – К сожалению, миртом и ладаном хронические боли не излечить. В медицине вообще бывает, что приходится позволить лекарству что-то убить в человеческом теле, чтобы оно спасло пациенту жизнь. — Суть яд – суть лекарство, — блеснула своими познаниями Ли, но на нее никто не обратил внимания. * — Ты все еще на работе? Как тебя еще жена из дома не выгнала? Такими словами встретил Хаус Эшвеге. — Я хотел поговорить… — Ты меня бросаешь? – насмешливо поинтересовался Хаус. — А как же наша серебряная годовщина? — Я хотел поговорить про смену терапии. Гипертонический раствор не помог… — Ох, как я рад, что у тебя ушло всего несколько недель, чтобы это заметить. — Я хочу попробовать лечить вас «Лирикой». Хаус посмотрел на него с деланным интересом. - Будешь мне стихи читать? А заказывать можно? Я лимерики люблю. А ужин при свечах… - Мистер Хаус, вы же меня поняли. Антиконвульсанты… прегабалин1. — Отличная идея. А цианистого калия у тебя в аптечке не завалялось? Это и дешевле будет… и быстрее… и побочных эффектов куда меньше. Собственно говоря, он у цианида всего один. — Но весьма значительный, — перебил Эшвеге, — а я определенно не хочу портить статистику своему отделению. Я знаю, что у антиконвульсантов много побочных эффектов… — Правда? Приятно, что ты нашел время почитать инструкцию… хотя вообще-то это должны были тебе сказать еще в медицинском колледже. — И они могут вызвать зависимость, — гладко продолжил нарколог, — я понимаю, что вы не хотите после лечения вместо одного наркотика получить два… Я тоже этого не хочу. Я не буду врать – опасность есть, но я надеюсь, что с помощью тщательно выверенного режима приема, мы… — Слушай, какого хрена ты мне-то это все рассказываешь? – перебил его Хаус. – Я здесь пациент. Ты таскаешь невесть зачем гламурненький стетоскоп и носишь белый халатик – следовательно, имитируешь врача. Тебе и решать, какую терапию начинать. Если бы я хотел назначать ее сам – я бы не платил тебе эти бешенные бабки и не сидел в этой проклятой палате. — Я предпочитаю обсудить терапию с пациентом, когда она представляет реальный риск, — заметил Эшвеге, боком садясь на стул, ножки которого были прикручены к полу. Хаус издевательски усмехнулся. — Ну, конечно. Я прекрасно знаю таких врачей, как ты. Вы так боитесь взять на себя какую-то ответственность, что готовы переложить ее на кого угодно: на комитет по врачебной этике, на главврача, даже на пациента… Вы придумали систему консилиумов, перестраховки, юридически прописанных алгоритмов – всего того, что лишает всякой свободы, но и ответственности, такой страшной, не требует. А врач не должен бояться ответственности за чужую жизнь и пытаться спихнуть ее всеми способами. — Я не боюсь ответственности, мистер Хаус. Пока вы здесь, все, что с вами произойдет, будь это похищение инопланетянами или разрыв с доктором Уилсоном – моя ответственность. И пока вы мой пациент – никакие мои обсуждения терапии, ни с вами, ни с моими коллегами, ни со светилами медицины, никогда не снимут ее с меня. Все, что они скажут, что бы ни сказали, это лишь советы. А решение принимать мне, и отвечать за него тоже мне. Я – лечащий врач. Но, Хаус, я не поклонник патерналистической модели2 врач-пациент. Мне решать, что за терапию назначить… Но это ваше тело, не мое. И если какие-то побочные эффекты все же будут, они отразятся на вас, не на мне. И с возможной зависимостью бороться придется вам, не мне. Я буду нести за это ответственность, но жить с последствиями придется вам. И я хочу услышать ваше мнение… Потому что, возможно, если бы его учли раньше, мы с вами вообще не встретились бы в этой больнице. — Какое мнение тебе надо? Готов ли я подсесть на антиконвульсанты? Нет. Могу ли я до конца жизни выносить эту боль? Нет, — Хаус опустил глаза, глядя в пол. Эшвеге сидел тихо, даже телефон у него молчал. В палате стоял полумрак, слегка рассеивавшийся только благодаря фонарю за окном. Наконец, Хаус поднял голову. — Ты очень хочешь провести эту терапию? — Я очень хочу убрать этот очаг, — сдержанно поправил Эшвеге. — Почему? Почему ты так этого хочешь? — Потому что вы мой пациент. Потому что вы молоды, талантливы, у вас впереди множество лет, и мне хочется, чтобы вы могли провести их активно, так как вам нравится, а не прикованным к постели инвалидом, мучающимся от бесконечной боли. — Дело только в этом? Пахнет чем-то странным… Ложью. — Вы что, думаете, что я лгу? – впервые за все это время Эшвеге, кажется, слегка возмутился. — Все лгут. Сейчас лжешь ты. Эшвеге вздохнул, чуть откинулся на стуле, но вспомнил, что сзади нет спинки. Он снял очки, отчего сразу стало заметно, насколько близко у него посажены глаза, потер веки, надел очки снова. — Хорошо. У меня несколько специфичный контингент, с которым я работаю. Физическая боль выматывает и отупляет человека очень быстро. Наркотики и вовсе уплощают личность, превращая человека в существо, которое ничего не хочет, кроме следующей дозы. Страдающие хроническими болями наркоманы, которые попадают ко мне, они все похожи друг на друга, как две капли воды… Мистер Хаус, у вас в анамнезе семь лет хронических болей и зависимости от морфиноида… Я не ожидал увидеть ничего иного, кроме полностью разрушенной личности, замещенной болями и наркотиками… И, тем не менее, это не так… Вы меня до белого каления доводите, но вы… вы остаетесь личностью. Все еще. Для меня это причина, чтобы попытаться сохранить ваш разум и в дальнейшем, — он поднялся. – И поэтому мы все же начнем терапию антиконвульсантами. * Новость о терапии антиконвульсантами оказалась для Уилсона неожиданностью, причем неожиданностью отнюдь не приятной. То, что антиконвульсанты крайне тяжелые препараты со множеством побочных явлений, он помнил еще с колледжа, но теперь по случаю достал справочник и перечитал статью о них, которая его взволновала еще больше. Всю неделю он не находил себе места, едва сдерживаясь, чтобы не звонить Хаусу каждые два часа, чтобы узнать, как он себя чувствует. Однако Уилсон уговаривал себя терпеть и не нервировать и без того неспокойного больного бесконечными звонками. Он знал, как Хауса раздражают бессмысленные вопросы. Он напоминал себе, что при каждом звонке Хаусу приходится идти до кабинета заведующего. Он уговаривал себя, что нельзя допустить, чтобы Хаус заразился его тревогой. Несмотря на все это, Уилсон, тем не менее, регулярно машинально снимал трубку и даже начинал набирать номер, чтобы, опомнившись, повесить ее на рычаг назад. В субботу Уилсон приехал в Сент-Джодж так рано, что Хаус поднял брови и спросил: — Тебя что, на скоростной пироге подбросили? Или ты выехал еще ночью? На самом деле, последнее было очень близко к действительности, но Уилсон не сознался. Он не мог сказать Хаусу, как сильно было желание проверить… проверить… Да он и сам не знал толком, что же ему так хотелось проверить... Не превратились ли они в чужих друг другу людей. Не исчезло ли их взаимопонимание. Не получилось ли так, что разлука уничтожила эту, только-только возникшую, связь. Не оказалась ли их любовь вспышкой гормонов кризиса среднего возраста. Последнее, пожалуй, беспокоило Уилсона сильнее всего. Хаус выглядел чрезмерно утомленным и раздраженным бесконечными исследованиями и анализами, которые проделывали, чтобы не пропустить, если начнутся побочные эффекты терапии. Тем не менее, Уилсон видел, что Хаус ему рад, хоть и скрывает это за своими злыми шуточками. На самом деле, за все время пребывания здесь Хауса Уилсон, пожалуй, первый раз видел, что тот действительно чему-то рад. Еще Хаус сам предложил пройтись в парк, заявив, что уже озверел в этой проклятой палате. Еще Хаус сам поцеловал его в холле больницы, не только надеясь шокировать публику, но и явно наслаждаясь процессом. А еще то фантомное движение пальцев, так напугавшее Уилсона в прошлые приезды, исчезло. Все это казалось Джеймсу хорошим признаком, но делиться своим мнением об удачном начале терапии с Хаусом он не стал. С одной стороны, не секрет, что Хаус не слишком хорошо реагировал на подбадривания. С другой, профессия врача все же не лишает тебя полностью суеверности. Так что Уилсон просто молча сидел на скамейке рядом с Хаусом, обнимая его за пояс, и смотрел на возившихся в пыли воробьев. Пичуги принимали не то солнечные, не то пылевые ванны, очевидно входившие в их обязательный минимум весеннего фитнесса. Один из воробьев в смешном темном галстуке вокруг толстой шеи честно старался сохранять вид полный достоинства и профессионализма и наблюдать внимательным зорким взглядом за происходящим вокруг. Однако солнечный свет явно вводил его в транс, и «часовой», пригревшись на солнышке, начинал потихоньку шататься из стороны в сторону, грозя вот-вот упасть и уснуть. В какой-то момент, однако, он спохватывался и распахивал глаза, снова принимая строгий вид, чтобы снова вырубиться через пару секунд. Еще один воробей, очевидно, опьяненный солнечным светом или весной, подолгу замирал неподвижно, широко раскинув в пыли крылья, а потом вдруг, словно его кольнули иглой, начинал резко встряхиваться. Через несколько мгновений он, распушив все перья так, что выглядел по меньшей мере в два раза больше своего настоящего размера, снова замирал, блаженно прикрыв глаза. Пара-тройка воробьев, отчаянно щебеча, шебуршалась в пыли, словно в песочнице с упорством и результативностью трехлетних детей. Птички перепархивали с места на место активно и целеустремленно начинали копаться в пыли, а потом бросали все и перелетали дальше. Все это сопровождалось непрерывным нестройным чириканьем. — Суетятся, как ординаторы, которые медиастинальные лимфоузлы первый раз в жизни эндоскопом ищут. Уилсон удивленно повернулся к сидящему рядом Хаусу и обнаружил, что тот так же внимательно смотрит на копошащихся пичуг. Сколько Уилсон ни смотрел на воробьев, ничего даже отдаленно напоминающего ординаторов с торакальной хирургии, он не видел, и все же слова Хауса вдруг успокоили. Настолько, что Уилсон прямо-таки ощутил, как тревога его отпустила. Потому что он знал, что по-настоящему любят не тогда, когда думают одно и то же, а когда думают об одном и том же. ~ ~ ~ 1. "Лирика" - торговое название препарата прегабалина. 2. Модель не равного, а покровительственного выстраивания отношений врач-пациент, при которой больной не включается в принятие решений.