Anamnesis morbi

В следующий уикенд дорога заняла у Уилсона в полтора раза больше времени, потому что шел проливной дождь, заливавший ветровое стекло сплошным потоком. Хаус обнаружился ожидающим его приезда в холле больницы. — Уилсон, ты что, пытался словить штраф за недопустимо медленную езду? Из того, что Хаус спустился встречать его, Уилсон, ставший специалистом по поиску вторых и даже третьих смыслов во фразах своего друга, мог сделать сразу три вывода. Во-первых, что Хаусу безумно надоела его палата. Во-вторых, что нога у него наверняка болит куда меньше, чем раньше. В-третьих, что Хаус его ждал и, похоже, даже волновался. Разумеется, ни один из трех Уилсон не стал озвучивать. У себя в палате Хаус лег на постель поверх кое-как застеленного покрывала. Уилсон хотел было придвинуть стул поближе, забыв, что тот прикреплен к полу. Поразмыслив, Джеймс решил эту проблему, просто сев на край кровати. Хаус, однако, дернул подбородком выразительным жестом «иди сюда». Уилсон помедлил и прилег рядом с ним. После некоторой паузы он еще и обнял Хауса, прижимая к себе. — Что там у Утяток? – спросил тот, чуть ли не впервые заговаривая о работе. Уилсон заколебался. С одной стороны, ему было приятно, что у Хауса вновь проснулся интерес к своим занятиям. С другой, ему не хотелось лишний раз заставлять Грега волноваться. И все же… что может быть более стимулирующим для Хауса нежели какая-нибудь задачка посложнее? — У них все в порядке. Обнаружился риккетсиоз. — Что, у всех троих сразу? — Хаус! Нет. У больного. — А… Жаль. — Хаус. — Врачуя – исцелись, Уилсон, не забывай. — А вот сейчас у них есть пациент с регулярно повторяющимися приступами фебрильной1 лихорадки. Они не могут пока его диагностировать. — ВИЧ? — Не ВИЧ. Не ВИЧ, не грипп, не САРС2, не онкология, не артрит, не полдюжина других заболеваний. — Инкапсулированный абсцесс? — Они сделали МРТ и обыскали буквально все. Хирургической патологии нет. Хаус задумчиво смотрел в потолок, одновременно машинально завязывая прямо-таки морские или хирургические узлы на новом галстуке Уилсона. — Эндокардит? — Чейз это уже предполагал. Вегетаций не обнаружено. Хаус снова замолчал, а потом вдруг плотнее прижался к Уилсону, осторожно, на пробу, скользя рукой по груди. Наверное, это тоже был хороший признак, но после пары поцелуев, Уилсон все же отстранился. — Хаус… ну не сейчас же. — Я тут уже два месяца. Два чертовых месяца. По-моему сейчас отличное время, ты так не думаешь? — В комнате с наблюдательным окошком в двери, в которую в любой момент может войти врач, медсестра или целый консилиум? Нет, не думаю. — Да ладно. Мне уже за сорок – это мой последний шанс заняться сексом прилюдно. Неужели тебя это не вдохновляет? — Нет, — твердо ответил Уилсон, в качестве компенсации касаясь губами виска Хауса. – Я тоже скучаю. Но это определенно не вариант… — Конечно, — притворно вздохнул Хаус, поудобнее устраиваясь рядом. – Почему тут, кстати, нет «супружеских свиданий»? — Потому что это не тюрьма, а больница, — заметил Уилсон. — А если попросить кое-кого сменить название на «Окружную тюрьму Сент-Джордж»? — Ну, Эшвеге, думаю, будет возражать. — А может ему понравится работать тюремным врачом? — Сомневаюсь. Кроме того, тогда будет шанс, что тебе придется провести тут не восемь недель, а восемь месяцев например. Или восемь лет… — Ну, уж нет, — перебил Хаус и даже, кажется, слегка вздрогнул. Уилсон погладил его по плечу, улыбаясь. * * * Дверь распахнулась без стука. Эшвеге поднял глаза от справочника по фармакологии. — Мне надо позвонить. — Мистер Хаус… и вам тоже доброго утра. — Телефон. Эшвеге нажал на аппарате внешний код и протянул трубку. Хаус на память набрал номер. Нарколог деликатно сделал вид, что очень занят своими бумагами. Телефонные разговоры для пациентов были разрешены только в присутствии персонала, и Эшвеге давно научился делать вид, что внезапно оглох. — Слушай, а в «секс по телефону» тут можно позвонить? – уточнил Хаус, закрыв микрофон рукой. — Можно. Но мне придется и на это смотреть. — Извращенец. — Без особой охоты, если это вас утешит. — Вдвойне извращенец, — диагностировал Хаус. Наконец Форман снял трубку. — Диагности… — Форман, у вас все еще лежит пациент с периодической лихорадкой? — Что?.. Кто?.. А, Хаус, это вы. Рад вас слышать. — Я понимаю, тебе нечем заняться и с удовольствием с тобой поболтал бы, только неохота. Пациент, Форман, пациент. — Да, есть. Уильям Рейнхарт, 42 года… — Вы проверяли его кровь на малярийный плазмодиум? — Малярия? – недоверчиво переспросил Форман. — Да, болезнь такая… еще комары к ней имеют отношение… Вспоминай, в детском саду, откуда ты вынес свои познания о медицине, про нее говорили… — Хаус, у Рейнхарта не может быть малярии. Он известнейший исследователь Антарктики и последний год проработал на южном полюсе. Там нет комаров. Хаус, как проходит ваше лечение? Мы… Хаус повесил трубку и захромал к выходу. — Не забудьте о своей физиотерапии завтра, — сказал ему вслед Эшвеге, втайне слегка досадующий, что разговор закончился так быстро. Он бы с удовольствием послушал про малярию в штате Нью-Джерси. * * * Эшвеге только-только закончил очередной телефонный звонок, когда подошел к своему кабинету. К его удивлению дверь была открыта нараспашку. Внутри обнаружился Хаус, с большим интересом читающий какой-то глянцевый журнал. — Что вы здесь делаете? — Прыгаю по веткам молодого дуба, разве незаметно? Читаю. — Почему? – лишь спросил Эшвеге. На большее его просто не хватило. — Это развивает интеллект, расширяет кругозор… — Почему вы здесь? — Ну, бассейн меня никогда не привлекал – вода мокрая и холодная… Эшвеге глянул машинально на свои часы, которые по обыкновению показывали какой-то свой часовой пояс. — Почему вы пропускаете физиотерапию – это был мой второй вопрос. Что вы делаете у меня в кабинете? — Читаю. Эшвеге опустился на стул – кресло было занято Хаусом. — Послушайте, что у вас за маниакальное желание все усложнять? Впервые за все это время есть какая-то положительная динамика – почему вас так подмывает все испортить? Хотите, чтобы я записал в историю болезни о нарушении режима, сомнительной социальной адаптации и оставил вас здесь еще недель на пять? Я так и сделаю, а сам уйду в отпуск. — Это ведь не твоя семья? — не слушая его, спросил Хаус, указывая на стоящую на столе фотографию, на которой была изображена светловолосая женщина в соломенной шляпке и две девочки разных лет. — С чего это вы взяли? – обескуражено посмотрел на него Эшвеге. Хаус молча показал ему разворот журнала, который держал в руках. Там было напечатано объявление о сумасшедших скидках в местном супермаркете. В куче хлама, которой следовало завлечь потенциального покупателя, на первом плане была изображена рамка для фотографий с аналогичной карточкой. — Вот с этого. Эшвеге помедлил пару секунд, но опыт уже подсказывал ему, что Хаус не терпит секретов. — Нет. Это не моя семья. Это картинка, которая продается с рамками для фотографий. Довольны? — А настоящая фотография? Успокой меня – они ведь гуманоиды? Ну, хоть на «чужих» не похожи? А… — Если я покажу вам снимок – вы пойдете на физиотерапию? Хаус пожал плечами, выжидающе глядя на Эшвеге. Тот помедлил, вытащил бумажник из кармана и достал оттуда небольшую фотографию. В центре была изображена улыбающаяся женщина с темно-рыжими косичками-афро. По бокам от нее были лица двух девочек: подростка лет шестнадцати, активно злоупотребляющей косметикой, и девчушки с забавными хвостиками мышиного цвета, торчащими в разные стороны. Ровным счетом ничего особенного. — Почему тогда у тебя на столе в аккуратной рамке поставлен этот кусок пипи-факса? Эшвеге пожал плечами. — Я стараюсь не сближаться с пациентами. Во всяком случае, моя семья тут вообще не причем. — Зачем тогда вообще ставить фотографию? — Потому что так принято. Люди невыносимы, если идти против того, к чему они привыкли. Пока вы находите компромиссы, они в принципе еще терпимы. Теперь вы уже можете идти на физиотерапию? Или обсудим еще какой-нибудь философский вопрос? – осведомился Эшвеге. Хаус тяжело поднялся, опираясь на трость и столешницу, и ушел, прихватив с собой заодно и журнал. * Одно из свойств информации — «притягиваться». Если какой-то вопрос или проблема полностью поглотила вас, то из самых разных источников, случайно и независимо друг от друга к вам внезапно начинают приходить факты, сведения, а то и просто слухи. Мистики верят, что напряжение душевных сил способно искажать информационное поле таким образом. С другой стороны, весьма вероятно, что человек из всего многообразия информации просто обращает внимание лишь на то, что его волнует. Память и внимание человека на редкость разнообразны. Еще Дарвин обращал внимание, что в своих исследованиях и странствиях лучше всего ему запоминались факты, подтверждающие его теорию, а те, которые ей противоречили, мгновенно улетучивались из его памяти. Журнал, который Хаус, частично из вредности, частично соскучившись по периодике, захватил из кабинета Эшвеге, был посвящен Антарктиде. Добравшись до оглавления, Хаус почти не удивился, увидев, что на странице шестнадцать напечатано интервью «с одним из покорителей ледяного континента Уильямом Рейнхартом». Хаус должен был отметить, что время не пощадило суровый антарктический континент. В свое время Грег, лет этак десяти-двенадцати, очень увлекался рассказами о путешественниках и первооткрывателей, и первопроходцы Антарктики были в их числе. Однако двадцатый век не пощадил и романтики голода, холода и вполне возможной, даже вероятной, смерти во льдах. Работа в Антарктиде оставалась, безусловно, тяжелой, но далеко не такой загадочно-привлекательной. Во всяком случае, Рейнхарту умирать от голода явно не приходилось – его красное лицо с тяжелым подбородком едва-едва поместилось на странице номер шестнадцать и даже слегка прихватило страницу номер семнадцать. Хаус прочитал о том, как господин Рейнхарт сказал, что просто делает «свое любимое дело, ребята, вот и все», как сильно он любит свою работу «за возможность много путешествовать, видеть мир». Хаус узнал, что последняя поездка пополнила коллекцию Рейнхарта шкатулкой из красного дерева пау-бразил и как сильно доблестный полярник устает от длинных перелетов. Поразмыслив, Хаус взял трость и добрался до поста медсестры, где никого не оказалось. Десятью минутами позже Хаус убедился, что у Эшвеге горит свет и, элегантно ударив пару раз тростью в дверь, зашел внутрь. — Хаус? — искренне удивился Эшвеге, очевидно, морально не готовый видеть Хауса в своем кабинете дважды в один день. – Что-то случилось? — Телефон. Эшвеге показал ему рукой на аппарат. — Не за что, — прозрачно намекнул он, что неплохо бы и поблагодарить. Хаус признательно отмахнулся от него, как от назойливой мухи. — Форман? Вы… Да-да, это я. Вы все еще держите у себя Рейнхарта-айсмана? — Да, и ему не лучше, — откликнулся Форман. — Начинай лечение противомалярийными препаратами и проверь его на плазмодиум, как я тебе и говорил. Хотя ты меня, конечно, не слушал – ты у нас умнее всех, умнее даже Чейза с Кэмерон… Хотя это-то как раз несложно. — Хаус, — как-то очень терпеливо начал Форман, — у Рейнхарта не может быть малярии. Он прилетел из Антарктиды. Из Антарктиды, понимаете? — Из Антарктиды нет прямых рейсов – не хватает топлива. Самолеты делают посадку на пару часов и заправляются в Южной Америке, в Бразилии, Рейнхарт выходил из самолета как и все и даже купил себе сувенир, а также спас местного анофелеса3 от голодной смерти. Или в Бразилии комары тоже не летают? — Он как-то забыл упомянуть нам об этом. — Температура менее пятидесяти градусов плохо влияет на мозг, — очень серьезно ответил Хаус. — Хаус, он все же национальный герой… — вяло заметил Форман. — Я всегда считал, что в Антарктиду могут поехать только самые мужественные, сильные и умные люди, но теперь, когда за пару кусков туда отвезут даже тебя – можно восхищаться только техническим прогрессом, — отрезал Хаус. * Лихорадка Рейнхарта улеглась через три дня лечения антималярийными препаратами. ~ ~ ~ 1. Свыше 38 градусов С 2. Атипичная пневмония 3.Anopheles, являются переносчиками паразитов человека — малярийных плазмодиев