Anamnesis morbi

— Шэрм?.. – переспросил в телефон Эшвеге, жестом здороваясь с вошедшим в ординаторскую Шиндером. – Да, я ее помню: развившаяся зависимость от обезболивающих из-за спаек в брюшной полости после удаления яичников… Джон Шэрм? – он сделал паузу, задумчиво потирая подбородок. – Надо думать, это все-таки какой-то однофамилец… Нет, я не знаю, кто в архиве может помнить его историю болезни… Какие у меня предположения? Ну, я предполагаю, что никто. — Ведущие статисты – странные, — доверительно сообщил Эшвеге неврологу, закончив телефонный разговор. Шиндер молча усмехнулся в ответ. — Ты смотрел больного из одиннадцатой палаты? Тяжелейшая клиническая депрессия, многолетнее злоупотребление антидепрессантами, — поинтересовался нарколог, разбирая сложенные на столе данные исследований. — Еще не успел. Я только что приехал. Был у адвоката. — И? — И все. Мы все подписали. Уже, — он посмотрел на часы, — сорок три минуты, как я официально разведен. — Как себя чувствуешь? — Знаешь, — задумчиво ответил Шиндер, — лучше, как ни странно. Наверное, такое же ощущение после ампутации ноги с гангреной – не радостное, но облегчение. — Рад слышать. Кстати, о ногах, — заметил Эшвеге, доставая запись ЭЭГ из стопки. Он рассматривал ее так внимательно, что Алан вопросительно поднял брови: — Плохие новости? — Нет, — медленно сказал Эшвеге. – Нет. Совсем наоборот. Это те новости, которые мне приятно узнать. * — У меня хорошие новости, — с порога сообщил нарколог, входя в палату к Хаусу. Тот отвлекся от своих попыток соорудить сэндвич из содержимого двух тарелок. — Ты ждешь малыша? — Мистер Хаус… — Двойню? Эшвеге молча положил на поднос запись ЭЭГ. — Я должен увидеть тут две полоски? – уточнил Хаус. — Вы ничего не должны тут увидеть. Тут ничего нет. Это абсолютно нормальное ЭЭГ. Без патологического очага. Терапия антиконвульсантами все же разбила болевую нейронную дугу. Хаус несколько мгновений молча смотрел на ЭЭГ, а потом небрежно кинул его назад на поднос. — Знаю. — Откуда? – поразился Эшвеге. Хаус посмотрел на него, как на идиота. — Это все-таки мой мозг и моя нога. Эшвеге сдался, окончательно осознав, что есть какая-то часть мышления Хауса, причем достаточно большая, которую ему никогда не удастся понять. — Мне позвонить доктору Уилсону или вы скажете ему сами? — Я скажу. Не хочу, чтобы он узнавал о первенце от посторонних. * Существует много вещей в жизни каждого врача, которые он делает, хотя они не вменены ему в обязанность. Существует не меньше вещей, которые он не делает, хотя официально обязан. На самом деле это не говорит о его компетентности или некомпетентности, как ни парадоксально. Например, каждый заведующий обязан ежедневно снимать пробу с обеда на своем отделении. При этом каждый заведующий всегда стремится послать вместо себя какого-нибудь ординатора поголоднее. В обязанности Эшвеге не входил поиск патологического очага на ЭЭГ, диагностика контрактуры и проведение терапии антиконвульсантами. Однако выбор схемы лечения для Хауса после выписки, несомненно, был его обязанностью. Именно ее он сейчас и объяснял сидящим перед его столом Уилсону, который слушал с напряженным вниманием, и Хаусу, который явственно мечтал исчезнуть отсюда как можно быстрее. Не то, чтобы Эшвеге его сильно винил. Десять недель – это очень много. — Прием прегабалина продлить на месяц, потом нестероиды, например, «Целекоксиб», чтобы снимать боли. Еще миорелаксанты и местные анальгетики – колоть внутримышечно при усилении болей. Регулярный массаж и физиотерапия… Хаус закатил глаза, но промолчал, очевидно, чтобы не затягивать процедуру. Уилсон не глядя положил руку на его пальцы, сжимающие трость, и ободряюще погладил. — Кроме того, я передаю вас под наблюдение психотерапевта, — заключил Эшвеге, протягивая Хаусу визитную карточку. – Это мой хороший друг и отличный специалист, который практикует в Нью-Джерси. Вы многое уже сделали, мистер Хаус, но отказ от наркотика в клинике, где нет искушения и вы находились на положении пациента, совсем не то же самое, что в жизни с куда большими физическими и эмоциональными нагрузками. Кроме того, у вас все еще остаются боли, очевидно, психического генеза. Так что психотерапия – это обязательное условие вашей ремиссии. Ну и еще вы всегда можете позвонить мне. Я это люблю, вы знаете. — Я так тронут, что прям вот-вот расплачусь. Не трудитесь меня утешать – это очищающие слезы, — ядовито заметил Хаус. Эшвеге закрыл его историю болезни, крутанулся на кресле, поставил ее в отсек для архива, отдал Уилсону выписку и снова посмотрел своего бывшего пациента. — Поздравляю с ремиссией, доктор Хаус. Желаю удачи. Личные вещи можете получить у медсестры. * Уилсон пошел забирать машину со стоянки, а Хаус как раз запихивал последние вещи в рюкзак, когда к нему подошел Эшвеге. — Хочешь обняться на прощание? – поинтересовался Хаус. — Нельзя, Уилсон ревнив. — Я принес карточку психотерапевта. Вы ее случайно забыли в моем кабинете в мусорном ведре. — Ты ведь не отстанешь? — Могу и отстать. Я уже отдал такую же карточку доктору Уилсону и, кроме того, отправил вам все данные на электронную почту. Какое-то время они молча мерили друг друга взглядами. Эшвеге не выдержал первым. — Доктор Хаус, если хоть половину вашего упрямства вы направите на свое выздоровление, то я за вас спокоен. С таким же упорством, с каким вы разрушали вашу жизнь, попробуйте ее теперь сделать счастливой. В конце концов, это касается не вас одного. Просто если раньше вы думали что-то вроде: «жизнь — нарушить», то теперь думайте: «жизнь — наладить». Это не может быть так уж сложно. — Слушаю, — задумчиво ответил Хаус, смотав последнюю рубашку в ком и затолкав ее в рюкзак, — и гадаю, что навело тебя на мысль, будто меня интересует твое мнение? Мне лень даже притворяться, будто мне не все равно, что ты думаешь. Эшвеге, уже не связанный рамками общения «врач-пациент», хотел, было, что-то сказать, но его отвлек телефон. — Ричард Эшвеге, алло… Да, я все получил. Вы можете лечь к нам на отделение с понедельника… Хаус прошел мимо него, едва не задев плечом, но Эшвеге похоже был слишком увлечен разговором, чтобы это заметить. * Радио в салоне так грохотало, что у Уилсона голова разболелась уже после десяти километров езды. На двенадцатом он не выдержал. — Хаус, не слишком ли тихо сделан звук? Я боюсь, что водители, стоящие в пробке на Бруклинском мосту, его не слышат. Хаус сделал вид, что ничего не услышал. А может и вправду не услышал. Подождав пару мгновений, Уилсон просто протянул руку и убавил громкость вполовину. Хаус посмотрел на него с преувеличенной обидой. — Кто за рулем, тот и выбирает музыку, Уилсон, забыл? Это же главный закон семейных поездок. Почему ты вечно нарушаешь правила? — Музыку – да, но не громкость. Я собственных мыслей не слышу. — Потому что слышать нечего. — Хаус, смотри за дорогой. — Да куда она денется? Тут на двадцать миль кругом нет даже ни одного бара, куда она могла бы свернуть промочить горло. Хаус плавно вдавил педаль газа в пол. Уилсон демонстративно обвел пальцами крышку подушки безопасности. Следующие миль двадцать пролетели с такой скоростью, что всякий раз, когда машина подпрыгивала на кочке, Уилсон опасался, что она оторвется от земли и полетит бреющим полетом. — Ограничение по скорости, Хаус, — кратко заметил он, когда они проскочили знак. Грег не отреагировал. — Ограничение по скорости и рядом детский лагерь. Сбрось скорость, Хаус. — Я могу вообще остановить, — ответил вдруг тот и вместо рычага коробки передач положил руку на бедро Уилсона. – Поищем адреналина по-другому. — Тогда нас точно отправят за решетку на всю ночь, не забывай об этом. Хаус разочарованно вздохнул. — Ну, нет. На ночь у меня другие планы, — ответил он, убирая руку. * Хаус никогда не мог понять всех этих разговоров о сладости возвращения. Собственная квартира показалась ему чужой, и даже запах был какой-то странный. Пары секунд ему хватило, чтобы понять, что это просто так влияет отсутствие ароматов лекарств и дезинфектантов, к которым он успел так привыкнуть. Попытка Уилсона, чтобы в квартире Хауса все оставалось нетронутым, только усилило впечатление нереальности. К клетке Стива, впрочем, был приделан крошечный плакатик: «С возвращением, хозяин!». Хаус только головой покачал. — Ты поставил в гостиную новый диван? – спросил он Уилсона. — Да. Я подумал, что так будет удобнее. Он шире, можно вместе смотреть телевизор, например. В голову Хаусу тут же полезли куда более пикантные мысли о том, что можно делать на широком диване. Они частично даже примирили его с перестановкой, хотя перемен в своей жизни он не терпел. Впрочем, рядом с ним снимала галстук главная перемена в его жизни за последние года. Уилсон никогда не понимал тех сцен в романах, где любовники, встретившись после долгой разлуки, сразу же валили друг друга на ближайшую горизонтальную поверхность. Он сам так отвык уже от Хауса, что ему просто требовалось снова привыкнуть к его близости, к тому, что он рядом. Хаус бесцельно ходил из угла в угол по квартире, очевидно, тоже привыкая к жизни не в больничной палате. Уилсон усадил его рядом с собой на пресловутый (действительно удобный) диван. Хаус помедлил, а потом устроился поуютнее, опершись на Уилсона всем телом. — Как нога? – спросил Уилсон, обнимая его за плечи. — Ну… она болит, — неожиданно серьезно и спокойно ответил Хаус. — Насколько сильно? — Примерно как отсюда и до кухонной двери, если тебе это о чем-то говорит. Как вообще можно определить, насколько сильна боль? По сравнению с тем, когда она была здорова, она болит очень сильно. По сравнению с тем, как она могла болеть – очень слабо. Уилсон привлек его ближе, целуя в уголок губ. — Я горжусь тобой. Хаус пару секунд смотрел на него, а потом покачал головой. — Ты такая девчонка, Уилсон! Когда уже придет ответ на твою заявку в Женскую Лигу? — Хаус, я… Договорить ему не дали. Поцелуи были неторопливые, осторожные, словно они снова пробовали друг друга на вкус. Хаус притянул его ближе, обхватывая одной рукой за талию, а второй за шею. Поцелуй стал глубже. Уилсон чувствовал, как Хаус засосал его язык, и постарался отвечать так же страстно. И уж меньше всего его сейчас волновало, насколько сильно царапается щетина Хауса, когда тот, закрыв глаза, прижимается вплотную и трется щекой о шею Уилсона. Уилсон беспорядочно целовал лицо Хауса, пока тот тихонько шипя сквозь зубы какие-то проклятия пытался разобраться с их одеждой. Сейчас не было желания затягивать прелюдию. Строго говоря, просто для секса желания тоже не было. Хотелось… нет, было абсолютно необходимо просто почувствовать друг друга, осознать, что они снова вместе, что все позади. Впиться пальцами в чужую кожу, спрятать лицо в изгибе чужого плеча. Вдохнуть знакомый запах. Целоваться, страстно, переходя чуть ли не на укусы, чтобы убедиться, что это все реальность, прижиматься друг к другу, тереться. И не было сил не остановиться и помедлить. И этого всего все равно было недостаточно и хотелось еще большей близости. Экстаз нарастал и метался где-то внутри, от соприкосновения губ, рук, горячей плоти. Проскальзывал между ними искрами, словно ток, перебегал от одного к другому и в конце концов захватил обоих так плотно, что они, опьяненные собственной близостью не могли даже понять, кто кончал первым, кто вторым, действительно полностью слившись воедино. — Я очень скучал, — тихо сказал Уилсон, когда Хаус устроился с удобством головой на его груди, словно на подушке. — Вот только не рассказывай, что ты никого не подцепил за эти десять недель, — заявил Грег. — Хаус! – возмущенно воскликнул Уилсон. Он в раздражении хотел, было, спихнуть его с себя, но вдруг почувствовал, как в ответ на его протест Хаус расслабляется. Очевидно, того очень тревожил этот вопрос. После этого раздражение тут же смыло приливом нежности. Хаус в это время старался как-нибудь понезаметнее пристроить на Уилсона и бедро, чтобы было удобнее, и тот со вздохом ему это позволил. Можно. Сегодня можно. — Ты так просто не отделаешься, — уже совсем сонно пробормотал Хаус, — у меня до утра на тебя еще планы. — Спи уже, — откликнулся Уилсон. У них была еще куча времени до утра и года впереди, уж сколько их ни было отпущено. Так что Уилсон просто обнял Хауса покрепче, прижимаясь губами к его макушке. — Сладких снов. * * * — Чем занят? – спросил Шиндер, заходя в кабинет заведующего. Ли со стопкой историй болезни стояла у стола. Эшвеге поднял голову от бумаг. — У нас пропажа гидрокодона с отделения. Пишу акт. — Паршиво. — Не то слово. Ты что-то хотел? — Ну, я все обдумал. Я в игре. Пойдем, вылечим еще парочку наркоманов – плевать, что они сделают со своими жизнями потом. — Я рад это слышать, — сказал Эшвеге и, не глядя, вытащил из стопки одну историю, очевидно ориентируясь на интуицию. — Твоя любимая пациентка: Рода Ромейн, 32 года, пятилетняя метадоновая зависимость из-за хронических болей после вывиха плеча при игре в теннис. Девятый рецидив. — Я люблю нашу работу, — со вздохом ответил Шиндер, взяв папку. — Я тоже. Очень. — Доктор Эшвеге, насчет Хауса… — начала Ли, когда невролог ушел. — А что с ним? — Эпикриз в архив… — Эпикриз… Совсем из головы вон… Сейчас все сделаем. — Доктор Эшвеге, что там с прогнозом? Эшвеге задумчиво покрутил на запястье браслет, а потом вытащил из принтера листок чистой бумаги и нарисовал на нем три крупных овала. — Боль состоит из нескольких компонентов. Есть физический компонент – контрактура, — он подписал один овал. – Есть неврологический – патологическая болевая дуга нейронов головного мозга. Есть психологический, — он подписал оставшиеся два. – Контрактура была прооперирована. Болевую дугу мы разбили антиконвульсантами, — он зачеркнул два овала. – Психологические боли остаются и требуют тщательного и длительного лечения у психотерапевта. Будет ли это выполнено? Рискну предположить, что нет. При постоянных болях психологического происхождения, постепенно снова разовьется контрактура, потом патологическая болевая дуга. Вот такой у меня прогноз. — Он снова начнет принимать наркотики? Эшвеге пожал плечами. — Это вполне вероятно.