Meet me

Луна.       Я искала свою курточку, бегая по квартире. Сердце в груди сжималось. Мысли бились о стены черепа, отскакивая и смешиваясь в невнятный ужас. Десять минут назад звонок из больницы разрезал тишину лезвием. Голос на том конце был слишком официальным, слишком спокойным, и от этого ещё страшнее.       «Ваши родители… ДТП… госпитализированы в тяжёлом состоянии…».       Слова не шутки казались сейчас дикой, кощунственной банальностью. Это была ампутация реальности. Я не была готова. Не готова даже помыслить о слове «потеря» в одном предложении с «мама» и «папа». Они были моим фундаментом, моей тихой гаванью в шторме, который устроил в моей жизни Алехандро.       Всегда говорили: «Какие у тебя замечательные родители». Да. Они были замечательными. А я? Я была дочерью, которая позволила себе утонуть в ядовитых водах чужой страсти, забыв, откуда растут её корни.       Я была полностью согласна с их словами.       Алехандро, прислонившись к дверному косяку, устало перебирал ключи. Его лицо было каменной маской недовольства. Нас прервали. Прервали его процесс, его владение. Я видела, как его взгляд скользнул по моей дрожащей фигуре без тени сопереживания, лишь с раздражением от сбоя в расписании. Он должен был понять. Должен был. Его терпение, его ожидание были сейчас последним, о чём я могла думать. Все мои существо рвалось туда, в больничные стены, где, возможно, решалась мою жизнь.       Когда я села в машину, мы так и ничего не сказали друг другу. Отвернулась к окну, а он завёл машину и поехал в сторону больницы.       «Нашла!» — мысленный крик вырвался нарушу, когда я нащупала рукав куртки за диваном. Накинув её на плечи, я подбежала к нему. Он окинул меня холодным, оценивающим взглядом. Затем, не сказав ни слова, лишь презрительно закатив глаза, он развернулся и вышел на улицу, громко хлопнув дверью. Пошёл он. Единственное, что у него на уме — это его собственное удовлетворение.       Машина. Давящая тишина в салоне. Я прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как мелькают огни города, который вдруг стал чужим и враждебным. Он резко завёл двигатель, и мы понеслись в ночь, к тому месту, где теперь была сосредоточена вся моя боль. — Перестань вести себя как ребёнок, Луна. — Ты можешь думать только о себе, Алекс. Тебе на меня наплевать! — вырвалось у меня, хотя где-то в глубине души я знала, что это не вся правда. Но я помнила его фразу, брошенную сквозь зубы после звонка: «Опять эти твои вечные драмы». Омерзительные слова, которые он посмел сказать о людях, подаривших ему меня. — Ты сама знаешь, что это вовсе не так. Мне на тебя не наплевать, — его ответ был плоским, как будто заученным. Он потянулся, чтобы положить руку мне на колено. Жест, который раньше мог означать обладание, а сейчас должен был изображать утешение. Я дёрнулась, отодвинувшись к самой дверце. Его прикосновения сейчас были для меня осквернением. Его губы плотно сжались в тонкую белую нить, пальцы побелели, вцепившись в руль. Гордыня, тяжёлая и ядовитая, повисла между нами. Я не прощу первой. Он должен был понять. Должен был сломаться. — Знаю, но твои слова и поступки говорят об обратном, — прошептала я в стекло, больше для себя, чем для него.       Оставшийся путь мы проделали в гробовой тишине, разорванной лишь рёвом мотора. Он не пуп земли. И я больше не намерена слепо выполнять его прихоти. Особенно после того дня в парке. Образ незнакомца с кудрями шатенистыми волосами и глазами, в которых читалась не похоть, а настоящая, человеческая тревога, всплыл в памяти с обжигающей яркостью. Он заслонил меня собой. Не требовал ничего. Просто… защитил. И теперь, в самые тёмные моменты, когда я оставалась наедине с собой, мои мысли и мои одинокие ласки были посвящены не Алехандро, а тому, чьёго имени я не знала. Я представляла его дыхание на своей коже.       Нет, не властное и жгучее, а тёплое и спасительное. Он стал моей тайной отдушиной. И пока мы мчались к больнице, к неизвестности, это воспоминание было единственным, что согревало меня изнутри.       Теперь, на втором часу в больнице, эта внутренняя теплота боролась с холодной реальностью. Известного было мало, но я цеплялась за надежду: они сильные, с ними всё будет хорошо. Облокотившись о стену, я наблюдала, как Алехандро флиртует с какой-то блондинкой. Укол ревности был, не спорю, но показывать ему я не собиралась. Пусть делает что хочет:если ему наплевать на меня, то пусть едет домой. Я же не уйду отсюда, пока не узнаю, в каком состоянии мама и папа. Напротив стоял аппарат с напитками, и сейчас отчаянно хотелось выпить стаканчик крепкого кофе не столько для бодрости, сколько для спасительного глотка хоть какого-то тепла.       Ноги сами понесли меня к автомату с кофе в этом коридоре, пропахшем страхом и антисептиком. Руки нащупали в кармане несколько мятых долларов. Облизнув пересохшие губы, я сделала заказ и замерла, наблюдая, как тёмная струя наполняет бумажный стакан. Сама того не замечая, я радостно захлопала в ладоши, когда аппарат издал писк, оповещая о готовности. Первый глоток обжёг горло, но это было блаженное, ясное ощущение, от которого я на миг закрыла глаза.       Их тут же заставило открыться прикосновение. Мужские руки легли на мои плечи, скользнули вниз по спине. По коже побежали мурашки от напряжения. Мои пальцы застыли, сжимая стакан, когда его ладонь прижалась к пояснице. — Прости меня, — его хриплый шёпот обжёг ухо, а губы оставили лёгкий, влажный след за мочкой. Я могу на пальцах сосчитать, когда он первый извинялся передо мной, ведь обычно всегда это делала я. — Я не хотел тебя обидеть, куколка.       Его поцелуи поползли ниже, к шее. Щёки вспыхнули не от стыда, а от ярости, смешанной с отвращением. Пусть мы в больнице. Пусть в паре десятков метров, за закрытыми дверями, решается судьба самых близких мне людей. А ему нужна только одна вещь.       Нет. Это было чудовищно. Неправильно. Он перешёл все мыслимые границы. Казалось, он живёт сексом и ни о чем, кроме него, не мог думать. Он вёл себя так, как последняя проститутка в нашей городе. Я всегда ссылаюсь на то, что он устаёт на работе и ему нужно расслабиться. Но не сейчас же! Не тогда, когда я не знаю, как там мои родители. — Пошли в туалет. Я так хочу…, — это стало тем, что вывело меня из себя. Какой же кретин. Только и думает, как бы трахнуть меня, наплевав, где мы находимся.       Я резко сбросила его руки, отшатнулась и развернулась к нему лицом. Смотрела прямо в его аквамариновые глаза, искала в них тень понимания, осознания кошмара, в котором мы оказались. Но видел он, судя по всему, только своё отражение в моих зрачках. Секс. Только это было в его приоритете. Чувства, боль, страх других — всё это было просто шумом, мешающим его концентрации. — Почему ты так со мной поступаешь! — меня раздражает его поведение и безразличность ко всей ситуации. Он пожал плечами, снова опустив голову вниз, и стал рассматривать что-то на полу. Это пренебрежительное равнодушие взорвало меня. Я шагнула вперёд, рука сама необдуманно взметнулась для пощёчины.       Он поймал моё запястье в воздухе, легко, почти играючи, а другой рукой резко притянул меня к себе за талию. Движение было быстрым и унизительно уверенным. — Ты этого не сделаешь, солнце, — он заправил мою прядь обратно в волосы. — Ты знаешь, какие последствия тебя потом ждут, если ты это посмеешь сделать.       Угроза висела в воздухе, знакомая и оттого ещё более мерзкая. — Ещё как посмею, — я ударила кулаками его по груди.       Я, наверное, совершала ошибку. Нарывалась. Но я больше не могла смотреть, как взрослый, казалось бы, состоявшийся мужчина ведёт себя как избалованный, ненасытный ребёнок. Пусть он и строит дальше из себя не пойми кого, но я в этом не участвую. Я так устала от этих отношений, что прямо сейчас готова сделать верный шаг, который спасёт и меня, и, в том числе, его.       Если всё, что ему нужно, — это секс, то я явно не та, кто ему нужна. Я слишком сложна. Во мне есть любовь, страх, ответственность, боль. Раньше я закрывала на это глаза, притворяясь, что его одержимость — это форма проявления любви. Но сейчас глаза были открыты. Широко открыты. Мои родители, самые светлые люди в моей жизни, боролись за существование где-то за этими стенами. А я стояла здесь и боролась за право не быть просто телом для утех. Разрыв между этими двумя реальностями был настолько чудовищным, что в нём тонула последняя капля иллюзий. — Если ты продолжишь в том же духе, Алехандро, нам стоит расстаться. Вместо того чтобы быть рядом, ты видишь во мне только удобную дырку. — Голос мой дрожал, но слова выговаривались чётко, как ножом по стеклу. — Может, тебе стоило попросить ту блондинку из бара?       «По-моему, она была бы не против отсосать», — из меня сами вырвались эти слова, пусть я и не хотела их произносить.       Разве всему не приходит конец? Может, это и есть наш конец — не с громким скандалом, а вот так, в больничном коридоре, пахнущем хлоркой и безнадёжностью. Я знала, что не смогу просто вычеркнуть его. Часть меня будет сожалеть, будет болеть, будет искать его в толпе. Но другая часть, та, что только что назвала его поступки мерзостью, кричала, что это единственный путь к спасению. Пусть и по отдельности. — Ты ревнуешь? — его губы растянулись в кривой, почти восхищённой ухмылке.       Он сейчас издевается? Как жаль, что поблизости нет ничего тяжелого. Как же хотелось стереть с его красивого, надменного лица эту самодовольную усмешку. — Да, ревную. И что с того? — выдохнула я, чувствуя, как слёзы подступают от бессилия. — Это нормально. Я люблю тебя, а ты делаешь всё, чтобы я эту любовь возненавидела! Даже та история в парке… ты же помнишь? Помнишь, как ты поднял на меня руку, и этот парень встал между нами? Я видела, как он сжал кулаки. Я солгала, что всё в порядке, только чтобы он тебя не ударил! Чтобы не стало ещё хуже!       Я покачала головой. Я смотрела в его глаза — некогда бескрайний океан, в котором я тонула с наслаждением, а теперь просто холодные, бездонные лужицы. Во что мы превратились, Алекс? Куда делись те ночи, когда мы просто говорили до рассвета? Что случилось с нами? Почему всё это происходит? — Тебе он понравился, да? — он прорычал сквозь зубы, подходя ближе ко мне. Я сглотнула ком в горле. Он знал. Он всегда чувствовал мои самые потаённые мысли. Да, тот незнакомец был чертовски привлекателен. Да, его образ иногда всплывал в моих одиноких фантазиях, и мне не было за это стыдно. В них не было насилия. В них была… нежность. — Он симпатичный, не более, — это же не ложь, а малая часть правды. Остальное ему знать необязательно. — И это здесь не причём. Ты не понимаешь? Он увидел, как ты бьёшь женщину на улице! Ты считаешь это нормальным?       Алехандро сделал ещё шаг, его тело излучало опасное напряжение. Я инстинктивно выбросила руки вперёд, создавая барьер. Губы сами собой скривились в горькую, вызывающую усмешку. Мне удалось. Мне удалось наконец пробить его броню равнодушия и ткнуть лицом в наше уродливое отражение. Мне удалось в очередной раз разозлить его. По крайней мере, это была настоящая эмоция, а не пренебрежение. — Тебе не идёт образ стервочки, — его голос прозвучал низко, с лёгкой, раздражающей снисходительностью, будто он делал замечание непослушному ребёнку.       Я закатила глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от ярости. — Я буду сама решать, что мне идёт, а что нет, — бросила я, наблюдая, как у него на скулах заплясали желваки. Его руки поднялись, оказавшись у моего лица. Здесь он не посмеет меня ударить. Он же не дурак. Он знает, какие последствия его ждут. — Рот, Луна, закрой свой рот, пока не стало только хуже.       «Хуже будет только тебе», — яростно подумала я, но слова застряли в горле. Нужно было остановить этот порочный круг. Так мы лишь израним друг друга ещё сильнее, как два загнанных в угол зверя, рвущих друг друга в клочья.       Импульс пришёл не из разума, а из той самой глубины, где жила моя изначальная, неискоренимая потребность в нём. Я сделала шаг вперёд и обняла его. Плотно, отчаянно, уткнувшись лицом в его грудь. Не для примирения, а для перемирия. Сейчас мне нужны были только эти объятия, хоть какая-то стабильности в море хаоса. Его тело на мгновение окаменело, затем дыхание выровнялось, и его руки медленно обвили мои плечи. Мы стояли так, и я слушала, как учащённо бьётся его сердце. Мы были одни в этом пустом коридоре.       Сегодняшний день вывернул нас наизнанку. Мы не привыкли к таким искренним, не связанным с сексом, потрясениям. Может, это и к лучшему. Может, эта ссора была не из-за пустяка, а из-за чего-то настоящего, и наше примирение — таким же.       Сегодня всё не так. — Прости, — его голос прозвучал прямо у макушки, глухо, с непривычной для него неуверенностью. — Я эгоист. Я не должен был… Они твои родители. Благодаря им на свете есть девушка, которую я… которую я люблю. Очень. Я должен быть им благодарен за такое сокровище. — Он поцеловал меня в лоб, и я прижалась к нему сильнее, впитывая эти слова, как губка. Его голос, когда он говорил так, без злобы и сарказма, был бальзамом. В этот миг я готова была забыть всё. Готова была, чтобы он подхватил меня на руки и унёс прочь, в нашу постель, где боль этого дня могла раствориться в привычной, хоть и болезненной, страсти. — Я люблю тебя, — нежно прощебетала, просовывая руки под его футболку, ощущая тёплую, твёрдую кожу на спине. — И я тебя, — Алехандро уткнулся носом в мои волосы, пока его руки играли с ними.       Как же хорошо.       Но идиллия, построенная на шатком перемирии, не может длиться вечно. Шаги, отмеренные чётким, профессиональным ритмом, раздались в конце коридора. К нам шёл мужчина в белом халате. Его лицо было отрешённым, профессионально-бесстрастным, но в глазах, которые встретились с моими, я прочитала что-то, от чего сердце упало в пятки. Напряжение? Печаль? Что-то случилось. Что-то пошло не так. — Луна Валенте? — его голос был спокоен, но в этой спокойности таилась бездна. Мы с Алехандро, всё ещё держась за руки обернулись.       Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Доктор помолчал, будто собираясь с мыслями, провёл рукой по щетине на лице. Этот жест, такой человеческий, такой усталый, был страшнее любой официальной речи. — Я лечащий врач мистера и миссис Валенте, — начал он. Скажите, что с ними всё хорошо. Умоляю, просто скажите это, — молила я мысленно. — Мы сделали всё, что было в наших силах. Мне очень жаль.       Ноги подкосились, и я почувствовала, как руки Алехандро резко, почти грубо, подхватили меня под локти, не давая рухнуть на кафель. Звук его голоса, слова доктора — всё это плыло где-то далеко. Не могу поверить. Это происходит не со мной. Это не может происходить со мной. Но холод рук Алехандро, впивающихся в мои руки, был самым реальным и самым невыносимым ощущением в этом новом мире.