What's your name?

      Секретарша едва может видеть из-за кипы бумаг, которые она несёт, спотыкаясь о других людей в коридоре, пока наконец не добирается до углового офиса, стуча в дверь:       — Простите, господин Дазай?       Чуя поднимает взгляд с того места, где он прислонился спиной к столу, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо.       — Это находка для дела Доусона?       Она обессиленно кивает.       — У меня есть ещё три стопки в вестибюле, они только что прислали их сюда.       — Можешь оставить их здесь, я заберу домой на выходные.       — Вы уверены? — она удивлённо моргает. — Кажется, вы говорили, что в эти выходные у вашего мужа день рождения?       — Да, — подтверждает Чуя, захлопывая папку и кладя её обратно на стол. — Но он довольно категоричен насчёт того, чтобы не праздновать в этом году.       Его секретарша моргает.       — Вы хотите сказать, что он совсем не взволнован?       — Эм... — Чуя почёсывает шею. — Можно и так сказать.       Дазай растянулся на полу их кухни, угрюмо уставившись в потолок. Он даже не пытается убежать, когда Дазу подкрадывается к нему, принюхиваясь и облизывая его лоб.       Она приближается.       Его неминуемая гибель.       Тридцать лет.       Чуя открывает входную дверь, кладёт свой портфель у входа и снимает пиджак.       — Ты собираешься дуться до завтра?       Дазай стонет, закрывая глаза.       — Я просто жду того дня, когда ты уйдёшь от меня к более молодому мужчине.       — Осаму, я младше тебя на год и десять месяцев, — напоминает ему Чуя, снимая галстук и кладя его на тумбочку, после поднимая волосы вверх, подчёркивая чокер на шее.       Он толще первого, с пряжкой из белого золота — Дазай подарил его ему на первую годовщину их свадьбы.       — Наверное, я знал, чем рискую, когда выходил за тебя, — жалобно отвечает Дазай.       — Рискуешь? — Чуя резко выгибает бровь.       Дазай кивает, закрывая лицо рукой.       — Очевидно, ты сохранишься лучше, чем я, — хнычет он. — Очевидно.       Чуя скрещивает руки на груди.       — Осаму, годы тебя совсем не тронули.       Ну. Технически это не так.       Он уже не тот долговязый подросток, с которым Чуя познакомился более двенадцати лет назад. Он более плотный, накачанный. У него широкие плечи. На его подбородке виднеется тень щетины, которую он забыл побрить сегодня утром.       Окей, да, если бы кто-то приставил пистолет к его голове, под глазами у Дазая есть крошечные, малюсенькие морщинки, но их бы даже не было, если бы Дазай пользовался кремом для глаз, как это делает Чуя.       — Помнишь тот приём, на который мы ходили на прошлой неделе? — недовольно бубнит Дазай.       — ...Да? Что там?       — Один из инвесторов очень удивился, когда я сказал ему, что ты юрист, — говорит он поникшим голосом, выглядя так, словно он по-настоящему в бедственном положении.       И теперь Чуя тоже чувствует себя немного расстроенным.       — Чего? Он думал, что я статусный муж или что-то в этом роде?       Дазай громко стонет.       — Он думал, что ты модель. А потом, когда я сказал ему, что это не так, он решил, что ты ещё учишься в универе.       — ...Сколько он думал мне лет? — недоверчиво спрашивает Чуя.       — Двадцать, — Дазай проводит руками по лицу. — Перестань выглядеть таким польщённым!       — Вовсе нет! — Чуя заставляет себя нахмуриться. — Я сейчас выгляжу совсем иначе, чем тогда, этот тип просто... запутался, — выдвигает он, заканчивая стягивать волосы в высокий хвост.       Сейчас Чуя выглядит иначе, чем восемь лет назад. Волосы у него длиннее, лицо немного острее, но вообще... Его телосложение не из того типа, что может внезапно резко вырасти. Его линии более плавные, которые подчёркивает мягкий стиль, предпочитаемый им в последнее время, и с пирсингом... Он не совсем выглядит на двадцать восемь, нет.       — Ладно, как бы молодо я ни выглядел, — вздыхает Чуя, — какое это имеет отношение к тому, что тебе тридцать?       Дазай уставился в потолок.       С одной стороны, он драматизирует, потому что есть такое чувство, что он официально переходит с той сцены своей жизни, которую он не совсем готов оставить позади.       Но с другой... его мама умерла, когда ей было тридцать четыре.       — Не знаю, — тяжело вздыхает он, — наверное, у меня просто экзистенциальный кризис.       Чуя бросает взгляд на кухонный стол. Там же лежит экземпляр самого последнего журнала "Форбс", для которого у Дазая брали интервью.       — Не достиг всех целей до этого жизненного рубежа?       — Ха-ха.       Дазай снова закрывает глаза, а Чуя наклоняет голову набок.       — Ты собираешься просидеть на полу весь вечер или..?       — Я могу потянуть спину, если встану, — стонет его муж, — с таким же успехом ты можешь оставить меня здесь чахнуть и умирать.       — Ну, если ты уверен...       — Эй—!       Если отбросить драматические выходки, Чуя понимает, что Дазая что-то беспокоит, и он знает, что это связано с его днём рождения... но он не может понять, что или почему.       И это вообще не может быть связано с внешностью, потому что Дазай всё ещё один из самых привлекательных мужчин, которых Чуя когда-либо встречал, и тот это знает.       Но на этот раз он совершенно неверно истолковывает причину.       Утром в день своего рождения Дазай на самом деле предпочёл бы остаться в постели на весь день и притвориться, что это его похороны, но Чуя точно не позволит этому случиться.       Дазай мрачно смотрит на завтрак, лежащий на подносе у него на коленях.       — Я же сказал, что не хочу праздновать, — бормочет он, запихивая в рот вилку с вафлями.       Вкусно. Как и всё, что готовит Чуя.       — По сравнению с тем, что ты всегда делаешь на мои дни рождения, это вообще не празднование, — пожимает плечами Чуя, крадя кусок бекона Дазая, прежде чем улечься в постели рядом с ним. — Мы не собираемся в какой-то экзотический отпуск, я не устраиваю тебе грандиозную вечеринку... — Чуя замолкает. — Для тебя это очень скромно.       Он прав, и Дазай даже не может с ним спорить. Хочет, но не может.       Его настроение сохраняется всё утро, несмотря на то, что Чуя был ласковым, внимательным и прилагал искренние усилия, чтобы поднять ему настроение.       И Чуя начинает чувствовать себя раздражённым.       — Ладно, — он делает глубокий вдох, — я пойду возьму кое-какие бумаги, которые оставил в офисе. А когда я вернусь, мы поговорим об этом, хорошо?       — Тут не о чем... — начинает Дазай, но Чуя одаривает его взглядом. — ...Ладно.       Чуя целует его в щёку, и даже сейчас Дазай не настолько погружён в себя, чтобы не прильнуть к нему.       — Я вернусь через час.       Дазай кивает, наблюдая, как рыжий берёт ключи и направляется к двери. Она захлопывается за ним, и Дазай остаётся один на один с тишиной пустого дома, погружённый в свои мысли.       Трудно представить себе, что он почти ровесник своей матери. Она как бы застыла во времени, в некотором смысле. Если бы она была жива сегодня, ей было бы почти пятьдесят.       Но он никогда не узнает, как бы это выглядело. Иногда он пытается увидеть это в лице Мори. Тот был всего на два года старше, и они были очень сильно похожи. Это заставляет его задуматься, были бы у неё такие же морщинки под глазами или седина, растущая вокруг её висков.       Морщинки от улыбки.       Он настойчиво думает об этом.       У неё были бы морщинки от улыбки.       Это также странно, что тот факт, что её нет уже четырнадцать лет, значит, что Дазай прожил без неё ровно столько же, сколько и с ней, или почти, по крайней мере.       Горе — это рана, которая никогда не заживёт начисто. Её легко снова открыть и взбудоражить. А жизненные рубежи редко указывают на прогресс — только болезненные напоминания.       Вот почему, когда Чуя возвращается из офиса, Дазай готов к этому разговору. Не рвётся, но... он знает, что если ему удастся поговорить об этом с Чуей, то он почувствует себя лучше.       Потому что это всегда помогает.       Поэтому, когда Чуя заходит в дом, бросая ключи на тумбочку, Дазай... он готов к этому. Чуя прислоняется спиной к тумбе, пристально смотрит на него, ожидая, что Дазай начнёт говорить, и когда он этого не делает, спрашивает Чуя.       И это не тот вопрос, которого ожидал Дазай.       — Это из-за детей?       — ...Что? — Дазай по-совиному моргает.       — Потому что тебе уже стукнуло тридцать, а мы ещё не начали... — Чуя обрывается.       Поначалу Дазай не знает, что сказать.       Конечно, он хочет создать семью, они уже говорили об этом раньше — они оба хотят. И да, они приближаются к тому возрасту, когда большинство их друзей начинают свою собственную жизнь. У Коё и Одасаку только что родился второй ребёнок, мальчик по имени Кацуми. У Тачихары и Люси совсем недавно родилась девочка, Гин и Хигучи очевидно пошли на усыновление... Но сами они поставили это на паузу в некотором смысле.       Учитывая тот факт, что они не являются гражданами США, они не могут усыновить ребёнка в Соединенных Штатах, и это также усложняет суррогатное материнство. Они обсуждали свои варианты, связанные с этим, год назад, и... с тех пор больше об этом не говорили.       — Ну... — Дазай обрывается. — Наверное, это меня немного беспокоит.       Немного больше теперь, когда Чуя указал на это.       — ...Но это не единственная вещь? — Чуя поднимает бровь.       Дазай вздыхает, раскрывая объятия, безмолвно прося, и Чуя легко подчиняется и подходит, чтобы забраться к нему на колени, где его муж сидит в кресле у кухонного стола. Дазай обхватывает его руками, прижимаясь лицом к плечу Чуи, прежде чем медленно выдохнуть.       — В последнее время я много думаю о моей маме, — признаётся Дазай. Руки Чуи обвиваются вокруг его шеи, пальцы гладят каштановые волосы.       — Из-за твоего дня рождения?       Дазай кивает.       Чуя на некоторое время замолкает, задумавшись. Не то чтобы они никогда раньше не разговаривали о матери Дазая — они разговаривали. Но она является частью жизни Дазая, в которой тот всегда был немного более... замкнутым, когда дело доходило до того, чтобы делиться этим.       — Она бы гордилась тобой, Осаму, — бормочет Чуя, обхватив ладонью его щёку. — Ты же знаешь.       Дазай наклоняется к его руке, и ему требуется некоторое время, чтобы ответить.       — Я знаю, — он произносит это так тихо, что ему приходится прочистить горло и повторить снова. — Я знаю, я просто... — он вздыхает. — Чем ближе я подхожу к тому возрасту, в котором она была... — он обрывается. — Это тяжело.       Чуя хочет понять, но он часто обнаруживает, что когда дело доходит до этого, он испытывает трудности.       — Потому что становится легче поставить себя на её место? — медленно спрашивает он, и Дазай устало кивает.       — Вроде того... это единственный способ, которым я могу это объяснить, — он отводит взгляд. — И, наверное... — он обнимает Чую за талию чуть крепче. — Ты до этого не совсем ошибся, — тихо признаётся он, потому что теперь, когда он думает об этом, это беспокоило его, даже если это было подсознательно. — Потому что я всё время думаю, а вдруг... завтра со мной что-нибудь случится...       Чуя обнимает его крепче.       — С тобой ничего не случится, — говорит он, защищаясь от самой мысли об этом, и Дазай успокаивающе сжимает его руку.       — Я знаю, но я просто... — он вздыхает. — Если бы я и собирался о чём-то сожалеть, то только...       Что у них не было детей.       — Ты бы хотел, чтобы они появились раньше? — спрашивает Чуя, и голос его звучит немного виновато.       Дазай быстро мотает головой. Очевидно, что если бы это зависело только от него, у них, вероятно, уже был бы ребёнок, но было много внешних факторов, и ни один из них не был виной Чуи.       — Нет, честно говоря, мои родители были слишком молоды, а ты начинал свою карьеру, и... — он пожимает плечами, делая глубокий вдох. — Это моя работа привела нас сюда, так что—       Чуя прикладывает палец к его губам, заставляя Дазая замолчать.       — Я не собираюсь корить себя за это, хорошо? Я просто задумался, и... — он замолкает, — я вообще-то собирался спросить тебя об этом сегодня, но ты так сходил с ума из-за своего дня рождения...       Дазай хмурит брови и с любопытством смотрит на него.       — О чём задумался?       Чуя выдыхает, барабаня кончиками пальцев по плечам Дазая.       — Я... что я больше не хочу ждать, — тихо признаётся он, и Дазаю требуется время, чтобы осознать это.       Даже с учётом организационных барьеров, было понимание того, что хотя Чуя хотел создать семью, он ещё не был готов.       — Так... ты хочешь сказать..?       — ...Да, — Чуя кивает, — Но... — его глаза скользят в сторону, и он кажется неуверенным, — это не то, что беспокоило тебя... — тихо говорит он, пытаясь вернуть разговор в прежнее русло, но Дазай не даёт ему этого сделать.       — Ты хочешь ребёнка?       — ... — Чуя кивает, и грудь Дазая согревается.       — Со мной?       Чуя закатывает глаза, мотая головой.       — Нет, именно так я говорю тебе, что хочу развестись. Мой бурный роман с почтальоном вышел из-под контроля, и мы хотим сделать следующий ша—       Его прерывают поцелуем, долгим и глубоким, и Чуя тает в нём.       — ...Нам придётся переехать, — осознаёт он, прижимаясь губами к губам Дазая.       По юридическим причинам, с нынешним гражданством и с тем, как будет работать опека... Им придётся вернуться в Японию. Спустя шесть лет.       Дазай пожимает плечами, притягивая его ближе.       — Тогда мы переедем, — говорит он, как будто это самая простая вещь в мире.       — Но твоя работа... — Чуя слегка хмурится.       — Я решу этот вопрос, — напевает Дазай, сжимая его ещё крепче. — Или найду другую.       Большинство людей не были бы так легкомысленны уходом с такой работы, как у Дазая, но... Чуя не может сказать, что он удивлён. И он готов сделать то же самое со своей собственной работой, но это совсем не то же самое.       — Смотри, — Дазай берёт Чую за подбородок, чтобы тот смотрел на него, — я позвоню Фрэнсису в понедельник. Если он не захочет решить этот вопрос, что-то подсказывает мне, что я не расстроюсь, — он фыркает. — На данном этапе у меня довольно приличное резюме.       Справедливое замечание.       — Так... — Чуя обрывается, серьёзно глядя на него. — Мы сделаем это?       — Думаю, да, — кивает Дазай, слегка затаив дыхание.       И хотя это не обязательно исправляет основную проблему...       Внезапно тридцатилетие перестаёт быть такой уж страшной вещью.       Они соглашаются никому не говорить, что они планируют, в основном потому, что они хотят устраивать личную жизнь по своим правилам.       Вот почему Фрэнсис шокирован звонком Дазая в понедельник утром.       — Дазай, ты же это не всерьёз... ты знаешь, как мы здесь на тебя полагаемся, ты не можешь просто—       — И я уже объяснил тебе преимущества открытия офиса в Японии, — пожимает плечами Дазай, отбивая резиновый мячик о стену и откидываясь на спинку кресла. — Там одна из крупнейших экономик в мире, гораздо более технически подкованная потребительская база. Не говоря уже о том, что здесь мы сейчас находимся в середине рецессии... — он замолкает. — В этом есть смысл.       Честно говоря, Фрэнсис никогда бы об этом не задумался, но... В некотором роде это так.       — ...и я в любом случае никак не смогу убедить тебя остаться?       Дазай пожимает плечами.       — Я уже шесть лет не был со своей семьёй, и мои родственники стареют... — он обрывается, и Фрэнсис вздыхает.       — Прекращай скромничать, ты же знаешь, каким гемором было бы для меня искать тебе замену.       — Знаю, — Дазай самодовольно улыбается.       Не говоря уже о том, что в качестве генерального директора Дазай работает по очень специфическому трудовому договору — с выходным пособием. Что значит, если Дазай покинет свой пост, плохо будет не только для компании, но и для Фрэнсиса, который должен будет выписать ему очень большой чек.       — Значит, Токио?       Дазай ещё раз отбрасывает мяч в стену, легко ловя его рукой.       — Я проверю все коммерческие объекты недвижимости и свяжусь с тобой, но мы планируем переехать в ближайшие три месяца.       — Так скоро?       — Что я могу сказать? — пожимает он плечами, его тон серьёзен, но он едва сдерживает улыбку. — Семья для меня важна.       Конечно, когда за это время они обосновались в Калифорнии, выселение происходит не за один разговор. Это целая серия дискуссий.       Они смотрят, какие агентства доступны, какие документы им нужно будет заполнить, пройти процесс карантина Баки и Дазу, когда они вернутся.       Дазаю не обязательно говорить Чуе, что их разговор о том, куда они хотят переехать, влияет на расположение нового корпоративного офиса, но...       ...честно говоря, это может его напугать, поэтому Дазай пытается звучать беззаботно.       — Ты хочешь вернуться в Йокогаму, или..? — Дазай замолкает, и Чуя немного задумывается.       — Ну-у, там находится большинство наших знакомых, — пожимает плечами Чуя. — Или мы можем отправиться в Аомори.       — Ты бы хотел переехать прямо туда? — Дазай приподнимает бровь.       Чуя пожимает плечами.       — Ну, у тебя там семья, а Мори в Йокогаме, так что я не против ни того, ни другого, — он делает паузу, глядя на Дазая. — ...Почему ты выглядишь удивлённым?       — Ну... — Дазай почёсывает затылок. — Когда ты выбирал универ, то всегда говорил так, будто хочешь уехать из Йокогамы как можно дальше.       Чуя молчит, поджимая губы и прислоняясь спиной к столу Дазая.       — Думаю... В то время я связывал это со многими болезненными воспоминаниями.       Дазай думал так же, отсюда и его беспокойство о возвращении туда.       — Разве это всё ещё не так?       Чуя обдумывает это, протягивая руку, чтобы взять руку Дазая, и проводит большим пальцем по обручальному кольцу своего мужа.       — Это также город, где я вырос и где встретил тебя.       Дазай смягчается, сжимая его пальцы. Он не высказывает своего собственного реального беспокойства, потому что знает, что это пришло Чуе в голову:       Это вполне может быть тот самый город, в который вернётся отец Чуи после освобождения.       Но даже если он этого не говорит, Чуя видит беспокойство в его глазах.       — Он ещё несколько лет не сможет получить условно-досрочное освобождение, — тихо замечает Чуя. — И даже если он его получит... — он испускает долгий вздох. — Я сказал себе, что не позволю ему отнять у меня что-либо ещё, — твёрдо заканчивает он. — А Йокогама — это мой дом, — он пожимает плечами, — Так что, если ты не хочешь туда возвращаться, я пойму... — он замолкает, опустив взгляд, — я просто не хочу, чтобы это было из-за него.       И Дазай гордится Чуей, потому что он так далеко продвинулся... но он не может отрицать свой собственный страх, потому что из-за своих собственных потерь в прошлом, не говоря уже о том, как близко он подошёл к потере Чуи раньше...       Мысль о том, чтобы снова пройти через это... он не хочет даже пытаться представить это.       Но Чуя прав. Йокогама... это их дом.       И после того, что сделал этот человек, возможно, он вообще никогда не получит условно-досрочного освобождения.

__________________________

      Как только они решают, куда переезжать, кажется, что всё остальное движется относительно быстро. Дазай поручил Луизе проработать логистику в рамках корпоративной деятельности, и, к счастью для них, с коммерческой недвижимостью в Йокогаме гораздо проще иметь дело, чем с самим Токио.       Для Чуи найти работу в этом районе не вызывает особых трудностей. У него есть несколько лет опыта, академический послужной список, и рекомендация от Танеды, теперь окружного прокурора, не помешает.       С этого момента остаётся только одно — поиск дома.       В прошлом они всегда снимали квартиру, главным образом потому, что всегда знали, что рано или поздно вернутся домой, они просто не знали, когда это произойдёт... Но сейчас всё по-другому.       Они гуляют по разным районам с риэлтором, обсуждая, сколько спален они хотят, осматривают школьные округа. Чуя поймал себя на том, что смотрит на спальни, гадая, какая из них будет принадлежать ребёнку, каково ему будет там расти.       Он не жил в доме, который считал своим с тех пор, как, ну...       Чуя всегда чувствовал себя у Мори как дома. Но это всегда было... домом Мори.       У них была своя квартира в Киото и дом в Сан-Франциско, но и то и другое всегда казалось временным.       Зная, что это дом, где они собираются создать семью... Это заставляет желудок Чуи делать обратные сальто каждый раз, когда он думает об этом.       Но поиск дома на удивление сложный процесс.       — Тебе не нравится? — Чуя хмурится, проводя пальцами по столешнице. Это нетронутая, современная, новая постройка с большим количеством места для всех троих, гостевой комнатой, большим двором для собаки...       Дазай морщит нос при виде всего этого изящества.       — Просто это кажется таким... — он пожимает плечами. — Стерильным. Не думаешь?       Чуя не так уж уверен в этом, просто в нём ещё никто не жил.       — Так не будет, если мы будем жить здесь.       — Да, но тут сквозняки, а ты всегда мёрзнешь.       — Разве это не та часть, где ты делаешь мне кокетливое предложение, чтобы согреть меня? — указывает Чуя, поднимая бровь.       Дазай фыркает и целует его в макушку.       — Я бы с удовольствием, но, — он пожимает плечами, — это всё равно стерильно.       Именно тогда они впервые обнаружили неприязнь Дазая к современной архитектуре.       Следующая прогулка не более гармонична.       — Ну разве не здорово? — Дазай лучезарно улыбается, уперев руки в бока и оглядываясь по сторонам. — У него есть... характер!       Чуя смотрит на него так, словно он потерял рассудок, а риэлтор переводит взгляд с одного на другого, словно не знает, что сейчас произойдёт.       — Что, тебе не нравится?       — Он выглядит как ебучий дом с привидениями! — огрызается Чуя. Он старый, массивный, наполненный антиквариатом — очевидно, его продал внук какого-то недавно заболевшего бизнесмена в отставке.       — Не драматизируй!       — Это жутко, там блядский ворон на дверной—       — Мы можем заменить его! — предлагает Дазай. — Серьёзно, ничего из этого не будет выглядеть так жутко, как только ты уберёшь все эти вещи отсюда, и традиционная планировка классная—       — А в подвале есть дверь, которую никто не может открыть, за ней, наверное, проход в ад или ещё какая-нибудь безумная херня вроде этой—       — Это погреб, — выдвигает риэлтор, прижимая к груди папку с документами. — Завтра к нам приедет подрядчик, чтобы открыть его!       Дазай смотрит на Чую, играя бровями.       Его муж скрещивает руки на груди.       — Отлично, по крайней мере, они найдут тела.       — Да ладно тебе! — Дазай сейчас стоит позади него, сжимая его плечи. — Это будет весело, тут даже есть бункер!       — Осаму, — Чуя прислоняется к нему спиной, — ты знаешь, как в начале фильма ужасов муж не слушает, когда все говорят ему, что дом жуткий?       Дазай обнимает его сзади, целуя в щёку.       — Я не думаю, что это совсем то же самое—       — Осаму, — наотрез повторяет Чуя, — Запертый. Погреб.       — ...Ладно, — он сдаётся, — Наверное, я понял.       Следующие три дома тоже мимо. Чуе понравился отремонтированный западный дом на холме. Дазай считает, что это слишком безвкусно. Ему нравится дом в традиционном стиле на окраине города, но Чуя считает, что путь до работы будет супер муторным.       И к концу двухнедельного поиска, нон-стопом, их риэлтор практически на пределе своих возможностей.       — Просто... для ясности, — вежливо улыбается она им обоим, крепко сжимая свой планшет. — Вам нужен большой дом, не слишком традиционный и не слишком современный, с большим двором, не слишком продуваемый сквозняками, не новый, но обновлённый, это всё?       — Что ж, когда вы так говорите, это звучит так, будто мы ведём себя неразумно или что-то в этом роде, — Чуя хмурится, а Дазай фыркает.       — Ну, вообще да, но, по крайней мере, цена — не проблема.       — Я думаю, — перебивает их обоих риэлтор, — вам нужно расставить приоритеты, какие особенности для вас наиболее важны.       Чуя бросает взгляд на Дазая.       — Или мы могли бы просто построить свой собственный дом, и в нём было бы и то, и другое—       — Но Чуя! — протестует Дазай, — Тогда там не будет—       — ...если ты ещё раз скажешь "характер", я клянусь богом—       — Как я уже сказала! — риэлтор тонко улыбается. — Расстановка приоритетов может помочь.       Вот так они и оказываются в своем гостиничном номере, сидя на противоположных концах стола (по настоянию Чуи), пока рыжий держит блокнот.       — Так, — Чуя постукивает ручкой по бумаге. — Что для тебя важнее всего?       Дазай отвлечён, потому что Чуя решил завести этот разговор после того, как уже несколько раз отвергал заигрывания Дазая этим утром, и на нём нет ничего, кроме чокера и шёлкового халата.       Дазай почти уверен, что это тактика.       И она как бы работает.       — Я хочу, чтобы было тепло, — пожимает плечами Дазай, опёршись подбородком на руку. — Как дома.       Чуя может видеть то, что он представляет — что-то вроде дома Мори, но он не понимает, как они могли бы достичь этого эффекта, не живя в нём сначала.       — Хорошо, — Чуя записывает это, — Я больше сосредоточен на дороге до работы.       — Это очень практично, — Дазай расплывается в улыбке.       Чуя смотрит на него из-под ресниц.       — Чем меньше времени мы тратим на то, чтобы ездить туда-сюда, тем больше времени мы проводим дома, — он пожимает плечами, — Это всё ещё сентиментально, окей?       Дазай серьёзно впечатлён, потому что он не учёл этого.       В конечном итоге они ходят вокруг да около примерно час, и заканчивают с перечнем не подлежащим к обсуждению:       1. Это не может быть новым зданием.       2. Он должен быть в пределах тридцати минут пути до работы.       3. Он должен иметь двор.       И четыре, к крайнему раздражению Чуи — характер.       — Знаешь... — Дазай проводит пальцем по руке Чуи, наслаждаясь видом мурашек, поднимающихся от этого прикосновения. — Мы видели один дом, который соответствовал всем этим условиям.       — Нет, — Чуя отталкивает руку Дазая, — он был с привидениями—       — Да ну нет! И они, кстати, не нашли ничего странного в погребе, просто кучу пауков! — Дазай угодливо смотрит на него. — Да ладно тебе, это классный дом, и двор огромный, и до работы недалеко—       — И он, вероятно, одержим призраком какого-то отвергнутого предка—       — Мы можем обрызгать это место святой водой! Или мы могли бы попросить священника провести очищение!       После получаса упрашиваний и мольбы Чуя выдвигает условие.       — Единственный выход, который меня устроит, это если мы полностью отремонтируем дом изнутри.       — А как же люк для белья?! — Дазай в ужасе.       — Это ОГРОМНАЯ опасность для ребёнка! — Чуя вскидывает руки, — Это было бы первым, что нужно убрать!       — Но какое удобство!       — Это лучший компромисс, который я могу тебе предложить, окей?       Дазай ищет хотя бы намёк на то, что Чуя может уступить, но не находит его.       — Ладно, хорошо, но можно нам оставить дверные ручки с вороном? Пожалуйста?       — ... — с этим Чуя соглашается. — Ладно.       И да, закрытие вопроса с домом не кажется огромным шагом, потому что они всё ещё должны ждать два месяца процесса ремонта, но это Чуя может пережить, если место перестанет выглядеть как дом ужасов хотя бы на немного.       И, как только они наконец останавливаются на агентстве суррогатного материнства — у них последний разговор перед консультацией.       — Ты всё ещё хочешь, чтобы я был донором, или..? — Дазай замолкает, наблюдая из-за спины Чуи, как тот расчёсывает свои мокрые волосы перед зеркалом в ванной. Чуя делает паузу, глядя на свое собственное лицо, на мокрые пряди волос, прилипшие ко лбу. Его нос, подбородок, форму рта.       И затем он смотрит на лицо Дазая, стоящего у него за спиной.

// «Я... Я не хочу, чтобы они были похожи на меня.» //

      — ...Да, — медленно кивает Чуя, откладывая расчёску в сторону. — Я уверен.       Дазай разрывается. С одной стороны, если Чуе от этого более комфортно, то это определённо то, что лучше для их будущего ребёнка... Просто тяжело смотреть, как Чуя борется с этим ходом мыслей.       — Но ты же знаешь... если бы они были твоими, — Дазай подошёл к Чуе сзади и обнял его за талию, — они бы совсем не были похожи на него, верно?       Чуя не отвечает — он просто кладёт свои руки поверх рук Дазая, прислоняется к нему спиной и закрывает глаза.

__________________________

      В этот понедельник у них консультация, и в кои-то веки у Дазая нет ни одной инфантильной шутки о процессе донорства, он просто послушно проходит его. И когда они встречаются с врачом, который руководит клиникой, всё это начинает ощущаться...       Очень реальным.       — По-видимому, всё сходится, — седеющая женщина в очках просматривает их бумаги. — Мы можем назначить встречу для оплодотворения на следующей неделе или около того...       — Так скоро? — у Чуи перехватило дыхание в горле.       Она кивает, перелистывая страницы.       — Мы предпочитаем действовать быстро, как только закончим проверку прошлого наших клиентов. И вы оба прошли удивительно быстро... — она кладёт бумаги на стол и смотрит им обоим прямо в глаза. — Полагаю, последнее, что нам нужно обсудить, это если у вас есть ещё вопросы ко мне.       — ...Мы можем с ней встретиться? — тихо спрашивает Чуя, и доктор кивает, ободряюще улыбаясь ему.       — Можете, конечно, но мы обычно рекомендуем подождать, пока процесс не будет завершён, на случай возникновения каких-либо осложнений в самом начале.       — Это часто встречается? — грудь Чуи сжимается от беспокойства.       — Нет-нет, — доктор мотает головой, — но они иногда случаются, и для психического здоровья женщин, которые работают с нами, будет лучше, если мы дождёмся первого УЗИ, как правило.       — И после этого мы сможем поддерживать с ней контакт, верно? — медленно спрашивает Дазай, — Просто чтобы мы могли быть в курсе событий?       Она кивает, снимая очки, чтобы протереть линзы.       — Конечно, у вас будет доступ к её номеру телефона, хотя обычно мы требуем, чтобы все личные визиты были задокументированы с нашей стороны.       У Чуи остался только один вопрос:       — Когда мы узнаем, получилось или нет?       Доктор задумчиво пожимает плечами.       — Если оплодотворение будет на следующей неделе, то я бы сказала... примерно через тридцать дней, прежде чем мы сможем получить точный тест. Но, — её голос звучит спокойно, обнадёживающе, — мы позвоним вам сразу же, как только узнаем, хорошо?       И теперь они ждут.       Когда речь заходит о том, чтобы изобразить процесс "заделывания ребёнка" в фильмах, телешоу — они всегда заставляют это казаться романтичным, где персонажи просто падают в постель на одну ночь и на следующий день есть положительный тест на беременность и родители, которые проливают слёзы от счастья.       В реальности есть различия.       Не только потому, что они оба мужчины, но и потому, что есть много гетеросексуальных родителей, которые проходят через тот же опыт, что и они сейчас. Ожидание у телефона, чувствуя полное отсутствие контроля. Любопытство, что будет, если не получится.       Это ебучая нервотрёпка.       Дазай заставляет всё это казаться таким нормальным, как будто он вообще не беспокоится, а Чуя ловит себя на том, что не спит всю ночь, волнуясь об этом.       Потому что независимо от того, сколько раз вы решитесь на эту идею, есть что-то чуждое в том, что ваш будущий ребёнок находится в руках совершенно незнакомого человека. Если этот ребёнок вообще был зачат, чего вы до сих пор не знаете, потому что вам нужно ждать.       Но телефонный звонок раздаётся. Сначала они связываются с Дазаем, потому что формально он является фактическим клиентом, и когда он видит, как на его рабочем столе загорается номер, его желудок подпрыгивает к горлу.       Он поднимает руку, чтобы остановить одного из их новых бухгалтеров, бывшего одноклассника Дазая, вообще-то, от разговора:       — Мне нужно ответить.       — Ты же не серьёзно, Дазай, у меня эта встреча была назначена за три недели!       Дазай лукаво улыбается, погрозив блондину пальцем.       — Тебе просто придётся изменить своё расписание на сегодня, так ведь, Ку-ни-ки-да-ку-у-у-ун?       Карандаш того ломается между его пальцами, когда он практически топает из кабинета Дазая, и Дазай быстро подносит телефон к уху, прочищая горло.       — Дазай Осаму слушает.       — Добрый день, Дазай-сан, это доктор Ямада. Мы разговаривали в клинике.       Несмотря на постоянные заверения самого Дазая его мужа в том, что всё будет хорошо, его сердцебиение учащается.       — Я помню.       — Что ж, — следующие слова сорвались с её губ чуть слышно, как будто что-то было не так с телефонным динамиком, хотя он знает, что это не так. — Я звоню, чтобы сообщить вам, что процедура прошла успешно.       Дазай чувствует себя немного невесомым, как будто он не может полностью перевести дыхание.       — То есть..? — его собственный голос звучит незнакомо и неуверенно, даже для него самого.       — Ну, мы провели как можно больше предварительных анализов, прежде чем взять её на УЗИ, и все признаки указывают на точную беременность.       Точную...       — Поздравляю, Дазай-сан, — эхом отдаётся в его ушах её голос. — Вы скоро станете отцом.       Они обсуждают ещё несколько деталей, прежде чем повесить трубку: когда ему позвонят ещё раз, чтобы обновить информацию, день, который назначит врач, когда они смогут по-настоящему познакомиться с ней...       Но это не кажется реальным, пока он не возвращается домой, и должен рассказать Чуе.       И в настоящее время под "домом" он имеет в виду квартиру, которую они арендуют месяц за месяцем, ожидая завершения ремонта, с половиной своих всё ещё упакованных коробок.       — Ты в порядке? — Чуя смотрит на него, приподняв бровь. Он уже час как вернулся с работы — достаточно долго, чтобы переодеться из рабочего костюма в тёмные леггинсы и свободную белую майку. И обычно одного этого было бы достаточно, чтобы отвлечь Дазая на следующие два часа, но...       — Они мне позвонили, — он произносит это еле слышно, роняя телефон и ключи на стол.       Чуя замирает, пристально наблюдая за Дазаем, пытаясь найти хоть какой-то намёк на это в его лице, прежде чем он заговорит —       — Получилось.       Требуется некоторое время, чтобы до Чуи дошло, но как только это происходит, его глаза становятся размером с обеденные блюдца.       — Значит... мы..?       — Да, — Дазай слабо улыбается ему в ответ.       И это единственная часть, которая может быть немного похожа на фильм, потому что они не могут оторваться друг от друга в течение следующего часа, шепча вопросы между поцелуями, смеясь от волнения.       Но даже когда Чуя так счастлив, это ещё не совсем до него дошло.       Рассуждая логически, он знает, что у них будет ребёнок. Что это действительно происходит. Через девять месяцев у них будет малыш, но это больше похоже на сон, чем на то, что происходит на самом деле.       По крайней мере, пока они не познакомятся с ней.       В течение первого триместра они в основном ограничивались телефонными звонками или перепиской по электронной почте. Они знают её имя, звук её голоса, и она кажется милой, взволнованной своей работой. Она даже пишет им небольшие подробности, которые, по её мнению, они хотели бы знать, в небольшой групповой чат, который они создали после того, как получили номер её телефона.             >> М: я почти уверена, что он любит апельсины! Я не могу перестать есть их всю неделю!       Или просто небольшие обновления, такие как тот факт, что она всё ещё чувствует себя хорошо, или заверение их, что она продолжает курс своих витаминов.       В целом всё вроде бы идёт нормально, но Чуя просто... не может позволить себе привязаться к этому, не пока он до сих пор ждёт, что что-то пойдёт не так.       А потом, на двенадцатинедельном сроке, они видятся с ней.       Дазай крепко сжимает его руку, когда они входят в приёмную, и сердце Чуи бьётся так быстро, что он не доверяет себе говорить—       А потом она встаёт со стула, тепло улыбается им и слегка машет рукой. У неё слегка непослушные каштановые волосы, заплетённые в низкие хвостики, и дружелюбные карие глаза.       — Вы двое, должно быть, Дазаи, — она протягивает руку Дазаю, потом Чуе. Он тупо трясёт её, пытаясь осознать тот факт, что технически их ребёнок находится прямо перед ними, и это просто... — Я так рада познакомиться с вами обоими.       — Не настолько, как мы, обещаю, — рука Дазая практически вибрирует от волнения там, где она упирается в поясницу Чуи.       Она улыбается им в ответ, слегка покачиваясь на пятках.       — Ну, может, и нет, — признаёт она с тихим смешком, — но если официально представиться, хотя это и немного странно, в данной ситуации... — она театрально кланяется, — Мура Косо к вашим услугам.       Наконец Чуя чувствует, что начинает немного расслабляться, и вежливо улыбается.       — Очень рады наконец-то познакомиться с вами, Мура-сан.       — Правда, зовите меня Муракосо, меня так все на работе зовут.       Они вместе некоторое время сидят в смотровом кабинете, ожидая доктора. Чуя узнаёт, что она работает в ННА, и, к их обоюдному удивлению, Ширасэ — их общий знакомый.       Дазай в основном давит на неё с вопросами о её повседневной жизни, опасна ли её работа (она заверяет их обоих, что это не так, и что она не будет в полевых условиях во время своей беременности).       И тогда Чуя наконец спрашивает, не в силах сдержать нервозность в своём голосе:       — Ты когда-нибудь делала это раньше?       Муракосо смотрит на него с пониманием.       — Суррогатное материнство? Нет, но у нас с мужем дома двое маленьких мальчиков, так что... — она ласково кладет руку на живот, — Я довольно хорошо знакома с этим процессом.       — Ты замужем? — Дазай немного удивлённо приподнимает бровь, потому что точно не может представить, что он был бы в восторге от того, что его супруга носит чужого ребёнка.       — Вот уже восемь лет, — радостно улыбается она и, заметив замешательство на их лицах, пожимает плечами. — Когда мы хотели создать семью, нам нужно было использовать донора спермы. Так что... Я сказала себе, что хочу отплатить тем же, — она пожимает плечами. — Дать ещё одной паре такой же шанс, какой был у нас.       Суррогатное материнство — это гораздо большая жертва, чем донорство спермы, поэтому Чуя искренне потрясён, впечатлён и... И сразу же почувствовал себя с ней намного уютнее.       — Как их зовут?       — Нацу и Хаджиме, — она лезет в сумочку, — хотите посмотреть фотографии?       Чуя кивает, наконец-то позволив себе немного прийти в себя. Следующие несколько минут они умиляются фотографиям двух маленьких мальчиков, одного ясельного возраста и одного младшеклассника.       Затем приходит врач, чтобы сделать УЗИ. Она бросает взгляд на Дазая и Чую, вежливо улыбаясь, когда он помогает Муракосо закатать её кофту.       — Вы двое, должно быть, родители, рада с вами познакомиться.       Её голос спокоен, разговорчив, когда она размазывает желеобразное вещество по животу Муракосо, запуская аппарат.       — И это ваш первый ребёнок? — уточняет доктор, поднимая датчик и прижимая его к животу, когда экран вспыхнул.       Чуя сглатывает, его горло внезапно очень пересохло, и он кивает.       — Так... — доктор всматривается в экран, и сердце Чуи, которое до этого бешено колотилось, внезапно замирает.       Он видит его голову.       Трудно сказать что-то более отчётливое сквозь зернистую черноту воображения, но это он видит.       — ...ребёнок здоров, — мягко улыбается доктор, поворачивая монитор так, чтобы они могли видеть немного яснее, и Чуя чувствует, как дрожат руки Дазая там, где они держат его плечи. — Видите? Никаких отклонений, он нормального размера... — плавно говорит она, присматриваясь поближе, — через несколько недель нам нужно будет сделать ещё несколько тестов, чтобы убедиться, но...       Её следующие слова заставляют Чую почти съёжиться от облегчения, и в то же самое время...       Оно внезапно, резко чувствуется реальным.       — Я, конечно, не могу ничего обещать, но это оставляет самую рискованную часть беременности позади, — она начинает делать пометки в своей карте. — Сейчас я предварительно отмечаю дату на двадцать девятое сентября, — гудит она, записывая это, — но мы можем внести некоторые корректировки позже.       — Когда мы сможем узнать пол? — тихо спрашивает Дазай, не в силах оторвать глаз от экрана.       — Я бы сказала, ещё около восьми недель... — задумчиво произносит доктор, — и мы проведём генетическое тестирование в следующем месяце, я составлю график наших встреч, чтобы вы смогли спланировать это.       Остальная часть встречи включает в себя больше организационных вопросов, как этот, но, в конце концов, главный вывод всё тот же: у них здоровый ребёнок.       — Как думаешь, когда мы должны начать рассказывать людям? — спрашивает Чуя, отступая в сторону, когда грузчики начинают заносить коробки в их дом.       Это заняло три месяца вместо двух, но... когда Чуя заходит внутрь, здесь действительно чувствуешь себя как дома. Как у них дома.       Внутри нет странного антиквариата, старые, устаревшие ковры были заменены на твёрдую породу дерева. Кухня обновлена, а библиотека всё ещё кажется старой и роскошной. И когда Чуя прислоняется к дверному косяку одной из спален, той самой, которую они выбрали в качестве детской, он чувствует...       Тепло.       Дазай встаёт позади него, опершись подбородком о плечо Чуи, когда заводит свои руки вокруг его талии.       — Я не уверен... — он обрывается, прижимая Чую к своей груди. — Я знаю, что мы договорились подождать до конца первого триместра, но ты хочешь сделать какое-нибудь большое публичное объявление, или..?       Чуя строит лицо, представляя себе какую-нибудь банальную картинку, где они одеты как шеф-повара с надписью типа "У нас булочка в духовке!".       Но Дазай бы так и сделал.       — Нет! Просто... Я не знаю, только нашим семьям?       Дазай тихо смеётся, кивая в знак согласия.       — Звучит неплохо.       Он звонит своему отцу, своим бабушке и дедушке, а Чуя звонит Коё вместе с матерью.       Но есть кое-кто, кому они хотят рассказать лично.

_________________________

      Однако это была идея Осаму обрушить эту новость на бедного Мори во время ужина.       Серьёзно, Мори с самого начала что-то заподозрил, когда Дазай без всякой причины захотел пригласить его, Фукузаву и Элис в высококлассный ресторан. Сначала он подумал, что это была идея Чуи, но не мог понять, зачем.       Но когда они добрались до изакаи, Чуя бросил на Мори взгляд, который показывал, что это была не его идея, и доктор снова почувствовал подозрение. Не то чтобы он должен был. Осаму — взрослый, замужний мужчина с работой. Он точно не может причинить ему больше никаких неприятностей.       Но всё же.       Разговор за ужином, по большей части, проходит гладко.       — Чуя-нии, — Элис с любопытством подаётся вперёд, — как там прокуратура? — теперь она сама по себе красивая молодая девушка, с белокурыми локонами, доходящими до середины спины.       — Отлично, — Чуя кажется странно счастливым и расслабленным, когда он откинут на спинку стула, а рука Дазая, в свою очередь, перекинута через неё, — мой первый суд начинается на следующей неделе. Как проходят твои вступительные экзамены?       Элис дуется в свой стакан сакэ, выглядя по-настоящему несчастной.       — Ужасно, я даже больше не хочу идти в мед.       — Ты же это не серьёзно, дорогая, — успокаивает Мори свою дочь, нежно поглаживая её по затылку. — Ты просто устала.       — Может быть... — хнычет Элис, допивая свой напиток. — Осаму, ты должен был просто стать врачом ради меня, а теперь папа считает, что я должна продолжить семейную традицию или что-то в этом роде.       — Прости-прости... — Дазай пожимает плечами с улыбкой, которая говорит, что он совсем не сожалеет. — Может, малыш без имени сможет заменить тебя лет через двадцать или около того...       Элис выгибает бровь, и Чуя смотрит на Дазая, типа: "Серьёзно? Прямо сейчас?".       — Кто?       Дазай лезет в карман пиджака, вытаскивая маленькую полароидную фотографию их сонограммы (которую он запихивает в глотки всем на работе, как и положено чересчур взволнованному будущему отцу). Он поднимает её, и Элис с Фукузавой косятся на него, сначала не понимая, что это такое.       Но Мори тут же подавился едой, нащупывая стакан воды и салфетку, чтобы не выплюнуть всё это.       — Это..? — Фукузава наклоняет голову набок, а Мори хрипит.       — Дазай Осаму, если ты издеваешься надо мной прямо сейчас, я клянусь—!       Чуя мотает головой.       — Он не издевается.       Мори переводит взгляд с одного на другого, потом на сонограмму, и его челюсть падает.       — ...Как давно?!       — Уже около четырёх месяцев, — Чуя не может сдержать собственной улыбки.       — Подождите... — Элис ахает, складывая всё вместе, — у вас двоих будет ребёнок?!       Дазай сияет от счастья.       А Мори...       Ну, он поддаётся эмоциям. Любой был бы таким, увидев, как эти двое выросли за столько лет, а потом... заводят собственную семью...       Это... сильно.       Чуя тянется, чтобы сжать его руку.       — Вы в порядке?       — Я... — Мори делает большой глоток воды, вытирая слёзы, собирающиеся в уголках его глаз. — Я в порядке, просто... я даже не знал, что вы двое думаете об этом.       — Вот почему мы вернулись домой, — объясняет Дазай, снимая руку со спинки стула и обнимая Чую за плечи.       — Мы не хотели никому говорить, пока малыш не станет больше, вот и... — Чуя пожимает плечами, заправляя волосы за уши.       Мори изо всех сил (и безуспешно) пытается сдержать слёзы, а Элис умирает от волнения.       — Вы уже выбрали имя?!       — У нас есть одно для девочки, но мы ещё не знаем пол, — объясняет Чуя. Сначала была идея просто взять что-то гендерно нейтральное и придерживаться его, что поначалу было привлекательно, но потом они оба так привязались к одному имени...       — А что, если это будет мальчик?       — Тогда мы вернёмся к чёртежной доске, — Дазай пожимает плечами. — Но мы узнаем это довольно скоро, так что у нас будет несколько месяцев, чтобы придумать.       — Нам потребовались месяцы, чтобы найти то, которое нам обоим понравилось, помнишь? — Чуя хлопает его по плечу, — Не будь слишком оптимистичным.       — Вы собираетесь праздновать это?!       — Эм... — Чуя моргает.       Дазай, понимая, что Элис находится в блаженном неведении относительно того, что она наткнулась на чувствительную тему, вмешивается:       — Мы собираемся устроить что-нибудь, чтобы отпраздновать рождение ребёнка, но до тех пор мы хотим сохранить всё немного более приватным.       — О, в этом есть смысл!       Мори не знает точно, как назвать себя в этом случае — что-то большее, чем двоюродный дядя, но не совсем дедушка... в любом случае, он очень взволнован, и он выражает это, постоянно отправляя ссылки на статьи из детских журналов или отправляя игрушки, которые им не понадобятся какое-то время, но в данный момент он просто заказывает каждую отдалённо симпатичную вещь, которую видит на амазоне.       А когда приходит время узнавать пол, Чуя сидит там в шоке, уставившись на экран, когда врач жестом указывает на конкретную точку на сонограмме.       — Это определённо мальчик, — улыбается она, оглядываясь на них, а затем замечает лицо Чуи. — Вы надеялись, что это будет девочка, или..?       Дазай и Чуя тут же мотают головами, а Чуя бормочет:       — Я... Я просто думал...       Он не знает как это объяснить.

// «Твоя дочь унаследует твой характер.» //

      Он никогда не рассказывал Дазаю об этом инциденте, и правда, это была просто какая-то хиромантка на ярмарке, так что о чём он думал?       Но когда удивление исчезает... начинает расти взволнованность. Потому что теперь это не просто "ребёнок" или что-то в этом роде — это их сын. И если Чуя взволнован, то, что ж, Дазай просто на седьмом небе.       Они проводят остаток дня, обсуждая возможные имена, выбирая предметы для детской, потому что теперь, когда они огибают пятый месяц, у них осталось всего четыре, и всё это происходит так быстро, но так медленно одновременно.       Их трудовая жизнь ускоряется в то же самое время, потому что Чуя должен пройти через определённое количество дел, прежде чем он сможет взять отпуск для семьи, а Дазай отчаянно работает над созданием нового филиала в Йокогаме, потому что он хочет иметь как можно больше времени на себя.       Пять месяцев превращаются в шесть, потом шесть в семь, а потом наступает срок в восемь недель, и всё ощущается правильным.       И вот однажды, в разгар совещания, посвящённого возможному правительственному контракту, у Дазая зазвонил телефон.       Он бросает взгляд на определитель номера — "Отец", и вздыхает. Он бы вышел, чтобы ответить, но они работают над крупной сделкой и должны закончить к концу дня, так что...       Он переводит на голосовую почту.       И он не особо задумывается об этом — сейчас восемь утра, и он может перезвонить ему после работы.       И до самого обеда его телефон молчит, лёжа в кабинете, пока Дазай находится в конференц-зале, работая над соблюдением правил, как сохранить этот контракт отдельно от того, который они уже имеют с правительством США...       И около трёх часов дня он наконец получает возможность вернуться в свой офис и посмотреть на свой телефон... где у него девять пропущенных звонков.       Один от его отца. Три от Чуи. Один от бабушки. Один от его тёти. Два от Мори. Один от Одасаку. А потом его телефон начинает звонить снова, на этот раз с номера, которого нет в его контактах, и прежде чем Дазай успевает ответить, его помощник стучит в дверь.       — Дазай-сан? Ваш муж хочет вас видеть.       Дазай не знает, что и думать, когда он выбегает из своего кабинета, и видит Чую в коридоре—       И Дазай замечает, как покраснели его глаза, как будто он... Плакал.       На какое-то мгновение весь мир словно замирает, а его желудок находится в свободном падении.       — Что-то... — его голос срывается, и он изо всех сил пытается повторить, — Что-то..?       Он не может даже произнести это.       Что-то с ребёнком?       Чуя быстро мотает головой, подходя к нему.       — Нет-нет, он в порядке, они оба в порядке, Осаму, это... — он берёт его за руку, — Мы можем вернуться в твой кабинет?       Дазай не знает, что ответить, он просто кивает, потому что, хоть Чуя ничего и не сказал, Дазай знает, что это что-то нехорошее.       Чуя уводит его обратно, закрывая за ними дверь, и он молчит, пока Дазай не садится на диван у дальней стены, и, наконец, он просто говорит это.       — Осаму, — его голос дрожит от печали, но он спокоен, или настолько спокоен, насколько это возможно, потому что ему это необходимо. — Это... это касается твоего отца.

__________________________

      Бывают моменты, когда ты останавливаешься и, оглядываясь на них, думаешь: "Вот оно. Это был худший день в моей жизни". Ты запаковываешь этот момент, делаешь его болезненным, уродливым воспоминанием, которое запираешь в коробку. И ты говоришь себе, что этого больше не повторится.       Пока это не происходит снова.       — Как он? — понуро спрашивает Коё по телефону, успокаивая Сакуру, как только может, пока собирает сумку. — Сакуноскэ говорит, что он не берёт трубку, когда звонит ему.       — Да, он... — Чуя делает глубокий вдох, поворачивается и выходит в коридор, подальше от того места, где Дазай лежит в постели, отвернувшись, его плечи поникли. — Он сейчас ни с кем не разговаривает.       Он был тих, очень тих с тех пор, как Чуя сказал ему. Он не проронил ни слезы, и даже не сделал ничего, кроме как проделал всю работу в аэропорту, когда они летели в Аомори.       И то, о чём они никогда не рассказывают вам, когда любимый автор умирает, — это то, что это делает с их детьми.       Каждый канал проигрывает одну и ту же историю. Лауреат премии Наоки, Цушима Шуджи, найден мёртвым в своём доме в возрасте сорока девяти лет.       И каждый раз, когда Дазай видит это, его глаза темнеют всё больше.       Это был единственный раз, когда Чуя был в доме дедушки и бабушки Дазая и обнаружил того таким мрачным. Его бабушка просто стоит на кухне, беспомощно готовя всё больше и больше еды, потому что она, кажется, не знает, что с собой делать, и каждый раз, когда она останавливается, у неё начинается истерика.       Его дедушка кажется таким сердитым, что чуть не разбивает один из радиоприёмников, когда тот начинает проигрывать историю.       Дазай не выходит из комнаты. Он ничего не говорит.       Каждый раз, когда телефон жужжит у него за спиной, он съёживается. Чуя выключает звук.       Он ловит себя на том, что бегает туда-сюда, помогая бабушке Дазая загружать бесконечное количество еды в контейнеры, складывая их в холодильник, жертвуя в местный приют, когда холодильник начинает переполняться.       Он помогает дедушке Дазая агрессивно атаковать заражение плесенью в восточном крыле здания, где они в основном хранят сельскохозяйственную технику, хотя это никого особо не беспокоило, но...       Это даёт ему какое-то занятие.       А с Осаму…       У Чуи нет идей.       Он пытается заговорить с ним, и Дазай не то чтобы набрасывается на него, но... и не реагирует. Одасаку пытается за день до службы, и даже он, кажется, не продвинулся вперёд. Ранним утром, накануне похорон, Чуя садится, протирая глаза:       — Осаму, — его голос хриплый, слабый, — ты должен поспать.       Дазай сидит у окна, уткнувшись лбом в колени.       И это понятно, учитывая сложившуюся ситуацию, но Чуя ещё никогда не видел его таким.       — Он звонил мне, — Дазай говорит это таким слабым голосом, дрожащим и тихим, что Чуя сначала не понимает его. — Он звонил мне в то утро.       У Чуи леденеет сердце, и он с трудом сглатывает, садясь до конца.       — А ты..?       Тон Дазая становится горьким.       — А я перевёл его на грёбаную голосовую почту.       Он звучит так сердито, обиженно и с отвращением к самому себе, словно гнездо разъярённых змей вьётся прямо под его кожей, и Чуя не знает, как его успокоить.       — Осаму... ты никак не мог этого знать—       — Как трудно было мне поднять трубку на пять секунд, чтобы сказать ему, что я на совещании? — нечётко произносит Дазай, крепче обхватив себя руками. — Я мог бы... если бы услышал его голос, я бы—       — Ты не смог бы, — Чуя встаёт с кровати, подходит и опускается на колени рядом с ним на полу. — Он был с твоими бабушкой и дедушкой в то утро, и они ничего не заметили, — напоминает он ему, нежно кладя свои руки на руки Дазая. — Мучить себя из-за этого не поможет.       Дазай крепко зажмуривается. Он не может сосчитать, сколько раз за эти годы отец посылал его на голосовую почту.       Почти каждый раз его отец отправлялся в творческий запой — недели звонков без ответа, он просто оставлял сообщения, пока чужой почтовый ящик не заполнялся, говоря, что скучает по нему, что любит его.       А в те годы, когда его отец ушёл, случалось, что он слышал, как раз или два шёл гудок, прежде чем его со щелчком отправляли на автоответчик.       Он сделал то же самое, когда Дазай позвонил ему той ночью, за несколько минут до того, как его мать...       Дазай ещё больше съёживается.       Потому что он помнит, каково это было.       Одинокий. Отвергнутый. Обиженный.       И знать, что Дазай заставил его чувствовать себя так же, прямо перед тем, как он—       — Осаму, — Чуя мягко убирает волосы с его лица. — Твой отец долго болел. Это было не из-за этого. Он бы не хотел, чтобы ты так думал—       — Тогда что нахрен он хотел, чтобы я думал?! — рявкает Дазай, его голос такой сердитый, такой громкий, что даже Чуя отпрянул в удивлении, и он тут же жалеет об этом. — Прости, я... — он дёргает себя за волосы, его голос срывается. — Я просто... Я даже не думал об этом.       Чуя слышит вину в его голосе, насколько она глубокая, и он хотел бы нести часть этого бремени за него.       — Осаму... он знал, как сильно ты его любишь, — Чуя продолжает гладить его волосы, потирать ногу, пытаясь помочь ему расслабиться. — И как ты им гордился.       Дазай продолжает мотать головой, а Чуя продолжает настаивать.       — Он знал, — бормочет Чуя. — Я ему так и сказал.       Когда речь заходит о его семье — Дазай всегда был ей предан. Они прилетят из самой Калифорнии на свадьбы, рождения детей, выпускные. И Чуя знает, о чём думал Дазай, когда не взял трубку.       Что это была его самая важная встреча в этом году. Что он очень торопится заключить контракт до того, как родится ребёнок. Что он сможет перезвонить отцу сразу же, как только закончит. И это была одна маленькая, незначительная ошибка, одна из тех, которые Чуя тысячу раз совершал с анэ-сан, когда он был в суде и совершенно буквально не мог ответить на телефон.       Когда звонила его мать, он намеренно сбрасывал звонок в приступе гнева больше раз, чем может сосчитать.       — Не нужно валить всё на себя, Осаму. Оно съест тебя заживо, — Чуя мотает головой, сжимая руки мужа. — Разве ты стал бы винить себя, если бы никогда не видел этого звонка?       — Это не одно и то же, — тихо говорит Дазай, ещё крепче зажмурившись.       — Он знал, что на этой неделе у тебя было много важных встреч, я слышал, как ты говорил ему об этом в воскресенье—       — Это было пять секунд, — повторяет Дазай, и пара слёз наконец скатывается по его лицу, — и я бы узнал—       — Осаму, мы уже проходили через это, твои бабушка с дедушкой даже не—       — Они не знали, как это выглядит, когда он такой! — снова поднимает голос Дазай, ещё глубже зарываясь лицом в колени.       И тогда понимание бьёт по Чуе. Оно бьёт по нему сильно.       Когда Дазай впервые рассказал Чуе о своём отце, он объяснил, почему его родители разошлись.

// «Я увидел кое-что... довольно страшное. И моя мама не хотела, чтобы он оставался здесь, пока не решит возобновить лечение.» //

      — ...Он пробовал это раньше? — тихо спрашивает Чуя.       Молчание Дазая — вполне достаточный ответ.       И когда Чуя пытается представить себе, что Дазай, должно быть, увидел в двенадцать лет... Сердце Чуи разрывается за него, потому что Дазай уже видел, как один из родителей умер у него на глазах. А теперь ещё и с его отцом... Ему не нужно сильно стараться, чтобы представить себе это.       — Осаму, — Чуя мотает головой, — ты сделал это не для того, чтобы причинить ему боль или заставить его чувствовать себя плохо, ты просто не знал, — он берёт Дазая за подбородок и нежно вытирает слёзы со щёк. — Может, ты бы и услышал, что что-то не так, но это не значит, что ты бы смог это остановить.       Дазай не выглядит убеждённым.       — И ты всю свою жизнь был рядом со своим отцом, Осаму, и ты был всего лишь ребёнком, — Чуя мотает головой, вспоминая, какую гордость испытывал Дазай, когда рассказывал ему о своем отце, как оправдывал и защищал, когда объяснял болезнь того.       Казалось, он никогда не обижался на него за то, что он ушёл. Или из-за нестабильности в его детстве. Или за то, что он позволил увидеть Дазаю что-то, что звучит поистине ужасно. И чтобы иметь возможность переварить все эти вещи и не обижаться на него, и всё это в восемнадцать лет... это требует невероятное количество любви и эмоциональной зрелости.       — Я уже не ребёнок, Чуя, — Дазай звучит так чертовски устало. — И он нуждался во мне.       Чуя прижимается лбом ко лбу Дазая, крепко обнимая его плечи.       — Ты всё ещё человек и не всегда можешь сделать правильный выбор, — полушёпотом говорит он, целуя своего мужа так нежно, коротко, но достаточно, чтобы плечи Дазая медленно начали расслабляться. — Ты не можешь винить себя за это. Это несправедливо... и это не поможет.       Дазай не знает, поможет ли хоть что-нибудь в этот момент.       Потому что, когда он не злится на себя, он злится на своего отца.       Учитывая дурную славу того, служба довольно обширна — даже представители национального правительства появляются вместе с другими авторами, мэром, одной или двумя знаменитостями.       И хвалебная речь, которую произносит Дазай... она сильная.       Она начинается с личных историй из детства Дазая, рассказывающих о том, каким мужем и каким отцом он был. Невозможно по-настоящему сделать что-то подобное похожим на торжество жизни, как бы люди ни старались придать этому позитивный оттенок.       Но Дазай пытается.       — Мой отец как-то сказал, что как только в его жизни появляется нечто ценное, он обязательно этого лишается, — Дазай тяжело опирается на трибуну, его лицо бледное, под глазами круги. — И я всегда... — он криво улыбается, — принимал это немного на свой счёт.       Это вызывает тихий, одобрительный смех у его семьи.       — Но когда я приставал к нему по этому поводу, — он прерывисто вздыхает, — он всегда говорил: "Я борюсь каждый день, чтобы удержать тебя".       Он смотрит вдаль, на озеро, которое обрамляет стену их семейного дома. Место, где родился Дазай. Там, где вырос его отец.       — Если бы он был здесь, я не думаю, что он хотел бы, чтобы его жизнь определялась тем, как она закончилась, — Дазай мотает головой, оглядываясь на слушающих скорбящих. — Он хотел бы, чтобы это определялось той борьбой, в которой он провёл большую часть своей жизни, чтобы иметь больше времени с людьми, которых он любил, — он тяжело сглатывает. — И если бы он мог, я уверен, он сказал бы нам, что хочет продолжать бороться, но... — он мотает головой. — Иногда мы проигрываем, — его голос почти срывается, но он держит себя в руках. — Но для тех из нас, кто всё ещё здесь... мы помним этот бой. И даже если нам придётся вести свои собственные битвы, то лишь для того, чтобы удержать то, что мы любим, то, что стоит ценить.       Когда он возвращается с трибуны и служба заканчивается, Чуя крепко сжимает его бок.       — Я горжусь тобой, — тихо говорит он, беря его за руку.       Дазай беспомощно кивает, прислонившись щекой к макушке Чуи.       Он устал.       В десятках метров отсюда один репортёр прислонился к воротам, делая какие-то заметки, а местный городской чиновник раздражённо смотрит на него.       — Что? Это была чертовски хорошая хвалебная речь, — пожимает плечами мужчина, захлопывая блокнот в руке. — Кто-то должен это записать, — он засовывает вещь в карман. — Вы можете поверить, что этот парень не писатель?

_________________________

      Время идёт. Они возвращаются в Йокогаму. Дазай возвращается к работе.       Но чувство вины — и оно сокрушительно — не исчезает.       И затем, когда печаль затягивается, она превращается во что-то другое.       Страх.       Панику.       До такой степени, что это почти подрывает силы.       Дело доходит до того, что Дазай, тот, кто никогда не плачет, однажды после работы открыто рыдает в объятиях Чуи, едва в силах поднять голову.       Потому что, что если?       — Что... что если оно у меня есть?       Чуя знает, чего тот боится, он понимает, почему, потому что если у Дазая есть... тогда это увеличивает вероятность того, что оно было передано их сыну. Или что у него может быть такое же детство, как у Дазая.       — Осаму, нет... — Чуя успокаивает его, обнимая так крепко, как только может, нежно потирая ему спину, как это делал Дазай для него, когда у Чуи были приступы паники, — Это не так, — тихо напоминает он ему, и логически Дазай понимает, что его муж прав. Последние десять лет он ходит к психотерапевту. У него есть возможность поставить диагноз, как только он начнёт проявлять симптомы.       И все твердят ему одно и то же.       Что это просто горе.       Но это просто чертовски подавляет.       Что они никогда не объясняют о травме, так это то, что она не заживёт, как сломанная кость. Не в метафизическом смысле, что она "никогда" не заживает, потому что это неправда. Она может стать легче. Со временем она может стать чем-то таким, о чём вы почти забыли и с чем живёте.       Это очень похоже на порванное сухожилие.       Боль ослабевает, когда вы отдыхаете, вы можете восстановить свой нормальный диапазон движения.       Но если вы сделаете одно неверное движение, добавите слишком много давления, слишком сильно надавите на старую травму — она становится воспалённой.       И для Дазая это не просто ощущение, что он потерял своего отца.       Такое чувство, что он снова теряет свою мать. Только на этот раз он не беспомощный ребёнок на пассажирском сиденье.       Он взрослый. Он должен был знать лучше.       Муракосо с трудом пытается войти в смотровую, радуясь, когда рядом с ней появляется Чуя и берёт под локоть.       — Спасибо, я... обычно я в порядке, но он решил, что ему нравится давить на мой мочевой пузырь в последнее время, и это... немного затрудняет... — она вздыхает с облегчением, когда Чуя помогает ей сесть на стул, измученно положив руки на живот. — А где твой муж?       — Он, эм... — Чуя обрывается, садясь в кресло рядом с ней. — Чтобы быть полностью честным с тобой... — он почёсывает шею, его пальцы обхватывают чокер, словно это каким-то волшебным образом может помочь ему понять, где находится Дазай, — В последнее время он кое-что переживает.       Муракосо молчит некоторое время, потому что осознаёт ситуацию. Им пришлось объяснить, почему они пропустили две встречи подряд после смерти его отца. И теперь, когда они находятся на последних двух неделях перед их назначенным сроком, продолжительное отсутствие Дазая понятно, но напряжённо.       — Успокойся, — мать пылко улыбается, потянувшись, чтобы взять Чую за руку и сжать её. — Он возьмёт себя в руки.       Чуя не обязательно беспокоится об этом. На данный момент они вместе уже тринадцать лет. Он достаточно хорошо знает Дазая, чтобы понимать: что бы тот ни пережил, он справится. Если не для себя, то для них.       Он просто хотел бы не чувствовать себя таким, блять, бесполезным, наблюдая, как Дазай проходит через это.

___________________________

      УДАР!       Бита делает удар, посылая мяч по высокой дуге, пока тот не исчезает в темноте по другую сторону забора.       Волосы Дазая слегка растрёпаны. Он всё ещё в штанах с работы, но рукава его рубашки закатаны, а две верхние пуговицы расстёгнуты, когда он подбрасывает ещё один мяч, используя одну руку, чтобы ударить его так сильно, что это чудо, что бита не сломалась.       — Тебе разрешено здесь находиться?       Дазай стискивает зубы. Он подбрасывает ещё один мяч, ударяя по нему с ещё большей силой.       — Без обид, — отвечает он, — но я правда не хочу видеть тебя прямо сейчас.       Мори не принимает это на свой счёт, он понимает, откуда исходит ярость. Он никогда не скрывал своего отвращения к отцу Дазая.       — Это не ответ на мой вопрос.       — Я любимый выпускник, — говорит он, поднимая очередной мяч. — И я выписал чек охраннику.       Мори смотрит на полупустую бутылку виски, стоящую у ног Дазая.       — Он знал, что ты принёс это с собой?       — ...Что тебе надо? — ровным голосом спрашивает Дазай, переводя взгляд на Мори.       — ...Ты сейчас выглядишь как чёртов босс мафии, ты в курсе? — отвечает Мори, мотая головой.       Меж угрожающим взглядом, татуировками на его руках, помятым костюмом и очевидной яростью. Но больше всего он напоминает Мори злого подростка, которого выписали из больницы пятнадцать лет назад.       Грустный, потерянный... и напуганный.       — Если бы я им был, то, может, у меня сейчас было бы немного тишины и покоя, — пробормотал Дазай, отворачиваясь от него и отбивая очередной мяч.       — От того, что ты будешь наказывать себя, тебе не станет легче, — комментирует Мори, прислонившись спиной к забору. — Поверь мне.       — С чего бы? — резко возражает Дазай, оборачиваясь к нему с крепко зажатой в руке битой.       — Потому что если бы я всю свою жизнь беспокоился о каждом человеке, которого мог бы спасти—       — Если бы ты позволил им отправить меня к отцу, он бы мог всё ещё быть здесь, — огрызается Дазай, отчаянно желая обвинить в этом кого-нибудь, кого-угодно ещё.       — Даже если бы это было так, — Мори пожимает плечами, — Это не имеет значения. Я бы сделал то же самое.       Это приводит его в бешенство.       — Как, чёрт тебя дери, ты можешь смотреть мне в глаза и говорить такое?!       — Потому что ты был ребёнком, Дазай, а он — взрослым. Тебе нужна была стабильность, и он не мог тебе её дать—       — Это была не его вина! — Дазай уже кричит, но Мори даже не морщится. — Ты всегда обвинял его, и это была не его вина—       — И это было то, что хотела твоя мать.       От этого Дазай застывает на месте, бита выскальзывает из его пальцев, опрокинув корзину, и оставшиеся мячи покатились вниз по полю, прочь от козырька бьющего.       — Что?       — В ту ночь я работал, — выражение лица Мори не меняется.       Дазай молчит, и это медленно проникает в его сознание.       Ему не нравится вспоминать последние мгновения перед тем, как он потерял сознание той ночью.       Мигающие синие огни полицейских машин и машин скорой помощи. Боль. Невероятное количество боли. И лицо его матери, упавшее на руль, с кровью, струящейся по её волосам.       И всё это время Дазай полагал, что её уже не было в тот момент.       — Значит, когда она добралась до больницы... — медленно спрашивает он, — Она была..?       — Не очень долго, — тихо отвечает Мори. — Самое большее — несколько минут.       — И она попросила тебя..?       Мори кивает, и Дазай чувствует себя... Ещё более потерянным, чем раньше.       — Почему... — его голос обрывается, и он повторяет, — почему ты не сказал мне?       — А если бы я сказал, тебе бы это помогло? — в глазах Мори появилась лёгкая боль.       Честно говоря... нет.       Он бы этого не понял, и, возможно, всё стало бы ещё хуже.       — Но ты говоришь мне сейчас, — это не вопрос, но Мори всё равно отвечает.       — Потому что я знаю, что теперь ты это понимаешь, — легко говорит доктор, — И я знаю, что если бы ты сейчас был на её месте, то поступил бы точно так же.       Дазай отводит взгляд, всё ещё пытаясь собрать всё это воедино. Наполовину из-за виски в его организме, наполовину из-за того, что его шатает от всего этого...       И, наконец, он признаётся.       — Он оставил мне голосовое сообщение.       Все удивлялись, почему не было записки.       Мори не двигается с того места, где он прислонился к забору, даже если инстинктивно хочет подойти к нему и обнять.       — Что он сказал?       — Только... — плечи Дазая поникли, — Что он сожалеет, и гордится мной, и... — его голос срывается на последней фразе, — что он думает, что я буду хорошим отцом.       — Так и есть, Осаму. Ты и вправду будешь таким, — голос Мори смягчается.       Дазай мотает головой, чувствуя себя скорее потерянным маленьким ребёнком, чем тем, кто собирается создать собственную семью.       — В данный момент я даже не уверен, что знаю, как это.       — Никто не знает, — Мори мотает головой, — но я обещаю, — он оттолкнулся от забора и положил руку на плечо Дазая. — Когда ты встретишь своего сына, ты узнаешь.       Дазай не чувствует, что он что-то знает. Он просто чувствует... одиночество.       И то, как Мори смотрит на него, говорит ему, что он не должен это чувствовать.       Войти в свой дом наполовину пьяным, растрёпанным и с очередным пропуском приёма у врача — не самый его гордый момент. Найти Чую, развалившегося в кресле, где тот пытался его дождаться, тоже.       Он пытается немного привести себя в порядок и после очень холодного душа начинает укладывать Чую в постель.       — Что... — Чуя сонно моргает, протягивая руку, чтобы схватить его за рубашку, — Когда ты вернулся домой?       — ...Примерно двадцать минут назад, — отвечает Дазай, не в силах сдержать стыд в голосе. — Прости.       Чуя мотает головой, потому что, честно говоря, это его совершенно не волнует.       — Всё нормально... — тихо говорит он, держась за Дазая, когда они вместе забираются в постель. — Я просто рад, что с тобой всё в порядке.       И в этом есть что-то такое, что даже когда Чуя сильно волнуется и наполовину спит, одного вида Дазая достаточно, чтобы тот почувствовал облегчение. Из-за этого Дазай чувствует, как его сердце теплеет в груди, несмотря на всё это.       Он откидывает волосы Чуи с его лица, чувствуя лёгкий трепет.       — ...Откуда ты такой вообще взялся? — тихо спрашивает он.       — Из пучин ада, — Чуя снова приоткрывает веки, устало улыбаясь, — а теперь повернись.       Дазай неохотно рассмеялся, но подчинился.       Как правило, Чуя даже не пытается быть тем, кто обнимает, учитывая их разницу в росте. Но в последнее время он стал засыпать, крепко обнимая Дазая со спины, обхватив руками грудь, закинув одну ногу на чужое бедро и уткнувшись лицом в спину.       И Дазай никогда бы этого не ожидал, но он чувствует тепло и безопасность.       — Я люблю тебя, — глухо произносит он в подушку, чувствуя, как ответ ему шепчут в спину.       — И я люблю тебя, Осаму.       И последующие дни волшебным образом не становятся легче, но Дазай чувствует, что он изо всех сил начинает подниматься из этого состояния, и Чуя поддерживает его на каждом шагу.       Что очень вовремя.

__________________________

      Чуть больше недели спустя, в субботу утром, у Дазая зазвонил телефон. Он не поднимает глаз от того места, где его лицо прижато к животу Чуи. Они валяются в постели с тех пор, как проснулись, и хотя Дазай ещё не совсем готов двигаться, Чуя тянется к телефону и отвечает за него, устало теребя волосы Дазая, когда нос того щекочет его живот.       — Алло?       — Чуя? — звук голоса Муракосо заставляет его напрячься, она звучит слегка натянуто.       — С тобой всё хорошо?       — Да, — пытается она его успокоить, — Я в порядке, это просто... похоже, это происходит немного раньше.       Срок наступит только через пять дней.       Чуя садится прямо, отбрасывая Дазая в сторону со стоном.       — И ты собираешься—?       — Больница, о которой мы говорили раньше, да...       — Мы выезжаем прямо сейчас, — он встаёт с кровати и начинает бешено одеваться, а Дазай сидит и растерянно моргает.       — Что происходит..?       — Это происходит, — Чуя подпрыгивает на одной ноге, натягивая штаны.       — Но я думал..?       — У неё рано начались роды, ясно?!       И теперь его муж тоже срывается.       Они добираются до больницы меньше чем за двадцать минут, что, честно говоря, рекорд, и они так спешат, что Чуя не совсем понимает, что сейчас произойдёт, им просто нужно поторопиться и добраться туда.       Для Дазая это смесь волнения и полнейшего ужаса.       Но когда они добираются до родильного отделения, всё, кажется, встаёт на свои места.       После относительно коротких и лёгких родов, их сын, Дазай Шуджи, родился двадцать седьмого сентября в два часа дня.       Были моменты, ещё до его рождения, когда Чуя боялся, что поскольку ребёнок биологически принадлежал Осаму, а не ему, он не сможет к нему привязаться. Но когда он впервые видит лицо своего сына, все возможные опасения по этому поводу вылетают в окно.       Он слышал это миллион раз — как вы не сможете понять, как сильно родитель влюбляется в своего ребёнка с первого взгляда, пока вы не увидите своего собственного.       У него глаза Осаму, его нос, лёгкие завитки шоколадно-каштановых волос.       И Чуя просто... пропал.       Они по очереди держат его, и Дазай просто зачарованно смотрит вниз на свёрток одеял, смотрит на лицо Шуджи, узнавая своё собственное, у него есть сын, и...       Это не облегчает боль, которую он испытывает в последние два месяца. Скорее наоборот, это заставляет его ещё больше скучать по своим родителям.       Но любовь, которую он чувствует, всепоглощающая, рвущаяся из его груди, перевешивает это.       Они проводят весь день, просто держа его, глядя на него, оба погружённые в тихое изумление. И только когда они отвезли его домой, и Шуджи мирно спал в своей кроватке, а Чуя отключился на соседнем кресле, у Дазая щёлкнуло.       У него есть собственная семья. И он смотрит на неё прямо сейчас.       В этом что-то есть, такое чувство, что... после многих лет, когда что-то было смещено, оно наконец-то вернулось в строй.       Как бы то ни было... Родительство — это не совсем легко.