Громче, детка!

Они с Роджерсом ведут скрытую войну. Джеймс бы с радостью сказал «тихую», но, к сожалению, ни крики пьяных девиц, ни полуночное бренчание второй октавы не может таковым считаться. Вот если бы они просовывали друг другу записки под дверь… парень морщится, припоминая, что как-то сосед и правда пытался устроить подобную игру, но быстро сдался – письме на десятом, или даже раньше. Может, не желал играть в одни ворота, а может – просто устал писать в никуда. Не важно. В любом случае это закончилось и Джеймс был весьма благодарен. Бояться, что кто-то из домашних внезапно обнаружит очередное письмо, уже порядком достало. Короче, они с Роджерсом ведут скрытую войну. Каждый день Джеймс приводит домой случайных любовниц и, придвинув диван в гостиной поближе к смежной стене, со всем упорством выдавливает из партнёрш стоны и крики. Девушки, кажется, даже радуются такому напору. А вот Роджерс, видимо, нет – потому что, проведя ночь «в обороне», он с ещё большим упорством набрасывается на прислонённый к стене инструмент в поисках звука, который точно сведёт Джеймса с ума. Кое-как пережив световой день, тот снова устремляется в бар, где, хорошенько выпив, цепляет очередную «девочку на ночь», чтобы утром проснуться от очередной гаммы. Да, Стив Роджерс любит гаммы. А ещё помогать бездомным, приютам и всем вокруг. С его доходами выглядит странно, что он до сих пор проживает в своей старой квартире, тем более – когда, совершенно не напрягаясь, переселил мать в дом за городом. Джеймс видел фотографии во время празднования последнего дня рождения отца – мать не поленилась сбегать за планшетом на второй этаж, хотя до этого за соком на кухню идти отказывалась – и тот роскошный трёхэтажный особняк с охраной и толпой обслуги вряд ли подошёл бы «художественному дарованию» меньше, чем двухкомнатная квартира под самой крышей. Хотя, может, Роджерс сумасшедший. Это могло бы объяснить многие факты его биографии. Да вообще все, блин, если подумать! А ещё он удачливый… Джеймса иногда просто зло берёт от того, насколько просто этот «лучший мальчик в мире» получает желаемое. Стив Роджерс хотел в армию – он пошёл в армию, несмотря на все свои детские болячки, потом вернулся и нарисовал цикл работ с бескрайним небом и «суровым солдатским бытом». Стив Роджерс хотел обратить внимание общественности на «жуткие условия для жизни женщин в Африке» – он собрал саммит в Вашингтоне, где за руку поздоровался с Президентом. Стив Роджерс захотел построить своей матери дом на месте заброшенного завода керамики – здание уже снесено, документы готовы, план дома взят из любимой книги Сары Роджерс, и вообще – «всё для Вас, Мистер Роджерс». И всё у него получается ровно так, как и было задумано… В гостиной звонит телефон. Очередная «дама на ночь» как раз заканчивает красить губы и протягивает украшенную острыми чёрными ногтями руку к аппарату, но Джеймс её опережает. – Алло, Джим, – голос у Сары, всегда такой тёплый, почему-то дрожит. Парень косится на спутницу и выразительно указывает глазами на дверь. Та дует губы, но послушно поднимается, стуча каблуками по плитке. Джеймс думает о том, получится ли у него найти позу, в которой эти «цокалки» будут колотиться о стену, или это в принципе невозможно. – Джим, Стив перестал отвечать на телефон. Я не знаю, как до него добраться, мне никто ничего не говорит… – он хмурится, прислушиваясь, но за стеной и правда невероятно тихо. Неужели, «юный Моцарт» всё же сдался? Или… «Доброго дня, леди!» – доносится до него под перезвон пришедшего лифта, и парень расслабляется. – Джим, ты не мог бы… – Миссис Роджерс, я только что слышал его в коридоре. Уверяю Вас, звучит вполне здоровым и полным сил. – Точно? – Да. Я попрошу его Вам перезвонить. – Спасибо, Джим, я даже не знаю, как тебя благодар… Бросив трубку, Джеймс выскакивает в коридор и, уже понимая, что опоздал, кричит, силясь достучаться до закрывающегося на все замки Роджерса: – Слышь, придурок, позвони матери! *** У Роджерса отвратительный слух. Казалось бы, у любого мало-мальски здорового человека должно быть врождённое чувство хоть какого-нибудь ритма. У Бэкки, например, оно звучит как «1-2-3», у мистера Барнса как «1-2-1-2», а сам Джеймс может похвастаться умением держать чётким ритм вне зависимости от ситуации. Например, сейчас, когда он всё же придумал как расположить партнёршу так, чтобы диван не только скрипел, но и ударялся о стену каждый раз, когда он загоняет член до конца, заставляя распяленную девушку почти рыдать от подступающего оргазма, он может с уверенностью заявить, что ни разу не сбился с выбранного в начале ритма, несмотря на впившиеся в спину когти. Фортепиано за стеной меж тем немилосердно фальшивит и сбивается, то останавливаясь в ясно не прописанных в нотах местах, то торопливо «догоняя» до прежнего места, словно от того, закончит ли исполнитель вовремя, зависит его жизнь. Честно говоря, Джеймс бы с радостью пристрелил Роджерса, прикрывшись фактом «издевательства над великим», но тогда, по идее, пристрелить стоило бы и самого Барнса, который не даёт «национальному достоянию» спать вот уже вторую неделю. Или третью? Мысли в голове путаются, и виной тому не алкоголь, а третий аккорд, в котором ошибаются уже в десятый раз. Как можно настолько упорно лажать, понять невозможно. Не выдержав, Джеймс стучит в стену и вопит что-то о «ноте ля», но через секунду кончает и сбивается с мысли, погрязнув в собственном оргазме и горячих губах, на которых уже давно размазалась синяя помада. И ожидаемо становится противно. – В душ и ещё разок? – довольно грубым голосом предлагает девица, и от её чуть насмешливых ноток становится противно. «Это не Сара Роджерс с её печеньками, вернись с небес на землю», – напоминает себе парень и, поднявшись, бросает партнёрше короткую кожаную юбку. – Даже так? Спустя минуту, когда презерватив уже отправился в корзину, а «гостья» – за дверь, он опускается на разворошённый диван и закуривает. Просто потому, что золотой Роджерс терпеть не может запах сигарет, а то, что дым непременно просочится через стену, даже не подлежит сомнению. Просачивается же каждый день приторный запах зелёного чая и перестук каких-то медитационных мелодий, когда за стеной начинается привычная церемония? Джеймс ненавидит эту привычку людей долго сидеть на одном месте в ароматном дыму, а потом рассказывать родным и знакомым, что это «здорово помогает от нервов». Наверно, это потому, что он терпеть не может лицемеров, старающихся выглядеть лучше, чем они есть. Наверно, это потому, что сам парень регулярно занимается всякой мутью, называя это «увлечениями», а на деле – просто пытаясь избавиться от звенящей внутри пустоты, приправленной ощущением собственной неполноценности. Они с Роджерсом выросли в соседних квартирах, но «милый Стив» стал героем для своей страны, а сам Барнс – посмешищем для своей семьи, каждый взрослый член которой в своё время не преминул уточнить «точно ли он определился со специальностью», или «пока не всё перебрал». Хотя, может, это и правильно? Остатки печенья Сары скучают в тарелке, и Джеймс закидывает в рот сразу два кругляшка. И прикрывает глаза от удовольствия, наслаждаясь разлившейся по языку сладостью. Он может сколько угодно ненавидеть Роджерса, но его мать – просто святая… *** Не то чтобы Джеймс был особым поклонником мужских задниц, но прямо сейчас он не против «попробовать стать би», как утверждают модные журналы. Те же, что советуют «заменить каждый третий секс зарядкой и медитацией». И если отказаться от секса он почти физически не способен, то вот позволить себе немного «голубенького»… Самая крутая задница в мире опирается на стойку в двух метрах от него, и её обладатель внушает уважение не только тем, что решился посетить гей-бар в разгар рабочей недели, но и массивной, хорошо проработанной спиной с будто приваренными к ней даже на вид смертоносными руками. Возможно, именно поэтому его и обходят стороной, позволяя напиваться в гордом одиночестве. – Я на минутку, – бросает Джеймс очередной девице, затащившей его сюда «забрать подружку», а на деле – найти третью на сегодняшную ночь и, возможно, грядущее утро, и направляется в сторону бара, где к обладателю «Лучшего Зада Америки» как раз пытается подкатить какой-то разукрашенный мальчик. Пацан длинный как змей и такой же худой, из достоинств – надутые губы, все в вызывающем розовой блеске. Джеймс не слышит, что именно предлагает Заднице потенциальный партнёр, но тот дёргается, что-то отрывисто говорит бармену и бросает на стол двадцатку. – Опоздал, – сетует сам себе под нос парень и останавливается ровно в середине танцпола. Но Задница, вопреки ранее совершённым манипуляциям, даже не смотрит на всё ещё стоящего рядом пацана, поворачиваясь к танцполу, через который надо просочиться по дороге к выходу. У Джеймса перехватывает дух, парень выглядит действительно идеально: ровная линия пресса с проступающими под свитером кубиками, длинные ноги, а главное – будто выточенное античными скульпторами лицо с тонкой ниткой губ и мужественными скулами. Задница тормозит у самой границы, словно не решаясь вступить под софиты, а потом решительно двигается через не всегда в такт дёргающуюся толпу, почти силой отбиваясь от особо назойливых пьяных парней – почти что копий того, что подошёл к бару. Он обходит целующуюся парочку и оказывается почти лоб в лоб с замершим на месте Джеймсом, смотря под ноги, будто там всё кишит ядовитыми змеями. И оказывается реально огромным, возвышаясь над ним, никогда не жалующимся на рост, почти на полголовы. И это почему-то делает его ещё привлекательней в глазах всегда переживающего за то, как смотрится на чужом фоне Джеймса. – Ты один? – спрашивает он, но голос сливается с общим гулом бьющей по ушам музыки. Поэтому, чтобы привлечь внимание Задницы, приходится положить ему руку на грудь, надеясь, что это не будет воспринято как нападение. Затащить в постель – это одно, а вот получить по лицу даже от «Мистера Идеала» не всегда приятно. Джеймс уж точно не из тех, кто будет показывать фотографии своего синего носа внукам и квохтать о том, как «было, конечно, больно, зато какая задница, какая задница!». Хотя он готов поспорить, что это может стать отличным способом навсегда избавиться от необходимости сидеть с племянниками. Так что, пожалуй, он ещё на свадьбе Бэкки непременно с кем-нибудь подерётся и потом сделает фотки. – Не спеши. Задница, словно впервые заметив, что его, вообще-то, тронули, поднимает глаза от пола и Джеймс с трудом останавливает себя от того, чтобы повиснуть на шее у незнакомца. А в его удивлённо распахнутых глазах отражаются огни танцпола, и это выглядит почти сказочно. Джеймс, всё же не удержавшись, позволяет себе потрогать чужую грудь, по-мужски твёрдую, надеясь, что это выглядит не слишком по-гейски. Видимо, не слишком: Задница следит за его действиями с любопытством зоолога-исследователя, впервые столкнувшимся с новым видом обезьян, а потом снова переводит взгляд на лицо, прищуривается и… Зрачки моментально расплываются, словно тот успел молнией метнуться в туалет и всосать что-то, входящее в список запрещённых, а рот приоткрывается. Джеймс, не сразу понявший что именно стало причиной таких изменений, оборачивается в поисках, а потом… чужие пальцы накрывают его и отводят. И хочется кричать от разочарования, потому что желаемое было в руках, его даже можно было потрогать. – Пойдём со мной, – наклонившись к самому уху Джеймса, говорит Задница, и обдаёт горячим дыханием шею. От накатившего возбуждения он даже думать не в состоянии, не то, что ответить. – Или не хочешь? – Хочу, – наконец находит в себе силы хоть что-то сказать Джеймс и, сообразив, что его не слышно, почти повисает на собеседнике, пытаясь дотянуться до уха. Не получается. Приходится схватить его за воротник и, потянув на себя, в лицо выдохнуть: - Да. И Задница, мёртвой хваткой вцепившись в руку, тащит его через полтанцпола, мимо провожающих их недоумёнными взглядами девиц, одна из которых вполне ничего, и Джеймс даже в какой-то момент думает предложить развлечься вчетвером, но потом решает, что не хочет сегодня делиться с кем-то «мистером Идеалом», и отворачивается, когда его сегодняшняя партнёрша машет откуда-то из тёмного угла. В такси немного дует, но это только в плюс – можно не парясь прижаться к тёплому боку Задницы и тихо млеть от возможности дотронуться до его идеального тела. Вблизи, особенно когда сидит, он выглядит не таким уж и злобным, мало того – трогательно вздрагивает, когда Джеймс ощупывает его живот, то втягивая, словно пытаясь покрасоваться, то, наоборот, отпуская мышцы, словно прячась, хотя это всё равно бесполезно. К таким парням надо прилагать огнетушитель для случайно вспыхнувших девиц… ну, или внезапно встретивших свой идеал партнёра парням. И Джеймс трогает и трогает, мысленно сходя с ума и едва не кончая от одного только накала ситуации. Так что он почти что стонет от разочарования, когда машина тормозит у какого-то неприметного отеля в квартале от дома, а тёплое тело под боком торопится на выход. Уже в номере, полученном в обмен на сотню баксов и согласное кивание на «выселение в двенадцать, цена на мини-бар на столе», он торопливо сбрасывает куртку и оставляет её у дверей, бросив поверх идеально ровно поставленных ботинок своего будущего партнёра. Тот, словно внезапно осознав происходящее, замирает в дверях ванной, выглядя почти святым в свете желтоватой лампочки. Джеймс смотрит на его возвышенное лицо и не может поверить, что сейчас трахнет подобное совершенство. Совершенство, которое совершенно не торопится снять ещё хоть что-нибудь. – Иди сюда, детка, – стучит по бедру Джеймс и наблюдает, как массивное тело, невероятно изящно для своего размера, отрывается от дверного косяка и почти что в секунду оказывается рядом, ныряя в его объятия. Получив любовника в руки, парень первым делом хорошенько лапает его, стараясь не пропустить ни сантиметра. Треугольный пресс под его пальцами часто вздымается, словно его обладатель сейчас умрёт, задохнувшись. – Эй, ты чего? – тут же напрягается Джеймс. – Что-то не так? – Всё… – выдыхает Задница, и парень понимает, что впервые слышит его голос, потому что пропустил момент в такси или у стойки администрации. Так что он требовательно стучит пальцами по каменной груди, вынуждая договорить. – Всё в порядке. Это просто нервы. «Это просто нервы» – повторяет себе Джеймс, едва не спустивший в штаны от глубокого, кажется, достигшего дна желудка, баритона. Мелодичного, как сам секс. Он дёргает партнёра на себя, ныряет руками под край свитера и ожидаемо обнаруживает внизу вполне себе классическую белую рубашку в тонкую голубую полоску. И в любое другое время Джеймс бы только презрительно отвёл взгляд от выбравшего «американскую классику среднего класса» субъекта, но, волею случая, в неё облачился обладатель лучшего из виденных им тел. Так что он стаскивает синий свитер и бросает его на стол, с которого тот сразу же скатывается прямо в урну. Пуговицы на рубашке почти горячие, и в какой-то момент Джеймс даже останавливается, боясь обжечь пальцы, но потом плюёт и бросается на них снова, расстёгивая одну за одной, пока не замирает, чтобы одним театральным движением сдёрнуть чёртово препятствие и коснуться голой кожи. Но вместо голой кожи на теле обнаруживается майка, тоже вполне себе традиционная и классическая, с белыми полосками по краям вырезов для рук и головы. «Ворот» – мелькает в голове, но это не настолько важно, как то, что край этих белых полосок делает кожу чуть темнее на вид, словно Задница совсем недавно был на пляже. С трудом удержавшись от стона, Джеймс приникает губами к крохотной ямочке между ключиц и слышит почти умоляющий скулёж. Задница, официальный «обладатель лучшей задницы Америки», смотрит на него сверху вниз и издаёт звук, от которого нутро словно ошпаривает кипятком. И Джеймс, сам того не желая, хватает его за лицо, притягивая к себе и целует. Первое касание вышибает дух, второе – помогает не сойти с ума, от третьего крыша, кажется, всё же едет, потому что они падают на кровать – один поверх другого – и Задница раздвигает свои идеальные ноги, словно предлагаясь. А потом распахивает тонкие губы, углубляя поцелуй, и всё вокруг исчезает во вспышке белого света. Джеймс приходит в себя сидящим на полу у изножья кровати и держащимся за чужое колено так, словно, если отпустить, человек убежит, и тяжело дышит, пытаясь совладать с превратившимся в желе телом. В штанах мокро, и одному Богу известно, как он вообще умудрился кончить, если даже не разделся. Однако это так. И от одной мысли о том, что теперь Задница может со спокойной душой дать ему в морду, а потом уйти, становится горько. Ведь у них мог быть такой секс, такой невероятный, жаркий, изматывающий секс, а получилось чёрт знает что, в результате которого Джеймс кончил в штаны как шестнадцатилетка, впервые увидевший грудь, а его партнёр, кажется, даже не до конца возбудился. Позор. – Принести тебе полотенце или пойдёшь в душ? – говорит обладатель «лучшей задницы Америки, которую Джеймсу теперь не видать» и поднимается с постели. И, пока он чем-то шуршит в ванной, парень пытается собрать себя в кучку, заставив тело снова сделать из имеющихся сейчас безвольных сарделек нормальные ноги. Выходит не очень, но вернувшийся из ванной партнёр помогает забраться обратно на кровать и протягивает полотенце. И Джеймс испытал бы благодарность, не неси подобное благодушие с собой знак «это конец». – Как ты? Тебе плохо? «Да, мать твою, я только что просрал лучший секс в своей жизни!» – хочет сказать парень, но сдерживается. В конце концов, партнёр не виноват, что оказался слишком хорош для кого-то вроде ежедневно надирающегося участника малоизвестной рок-группы, полной неудачников и состарившихся «сладких мальчиков». С какого грёбаный «мистер Совершенство» вообще оказался в клубе, где можно только снимать шлюх и платить за торопливый отсос в туалете? – Я что-то сделал не так? – не выдерживает долгого молчания Задница и так странно косится на собственные руки, которые, должно быть, готов обвинить не только в том, что порядком упившийся Джеймс пострадал от преждевременной эякуляции, а по-простому «кончил как дебил», но и во всех бедах мира, включая международный терроризм и голод в Африке. – Нет, это я, – говорит ему Джеймс, понимая, что впервые в жизни признался в собственной вине просто потому, что заботится о другом человеке. Раньше он подобного никогда не делал и почему-то такие изменения немного радуют. Может, через пару лет он даже женится на приличной девушке и будет привозить её и детей на воскресные обеды, как мечтает мать. Хотя, бросив взгляд на большое мужское тело рядом, понимает: не женится. И Задница, каким-то внутренним чутьём уловив изменения в чужом настроении, предлагает: – Может, выпьем? *** Утро приносит с собой сразу несколько невероятных открытий, приятных и не очень. Во-первых, у «мистера Совершенства» обнаруживается член, вполне рабочий и, судя по ощущениям задницы, в которую он упирается, соразмерный остальным частям тела. Во-вторых, Джеймсу вообще не нравится данный факт. В-третьих, парень обнимает его со спины достаточно крепко, чтобы выбраться без посторонней помощи не представлялось возможным. И, в-четвёртых, ему вполне комфортно, когда едва знакомый мужик дышит в затылок, привалившись к спине своими идеальными мускулами. И последнее, как ни странно, перевешивает всё. Джеймс откровенно нежится в чужих руках, позволяя себе то, что ни за что бы не позволил со случайной женщиной: растягивается на постели, не собираясь никому ничего доказывать или устраивать «второй раунд, круче первого». Если честно, он уже и не помнит, когда в последний раз проводил утро в компании людей, которых не хотелось тотчас же выгнать вон, едва вынув член. Возможно, ещё в школе, когда был влюблён в красотку Линси и тайком оставался ночевать у неё, прячась в шкаф от подозрительного отца, немилосердно скрипевшего половицами, кажется, даже во сне. После расставания с ней, ставшего последствием встречи со всё же застукавшим их отцом, Джеймс искал себе менее «правильных» партнёрш, с которыми не надо было размениваться на цветы и конфеты: два коктейля, такси до дома и в койку (и во дворе под фонарём, кстати, тоже больше никогда не трахался). Сейчас же, лёжа рядом с человеком одного с собой пола, он ощутил странную потребность о ком-то заботиться. Возможно, о ком-то мягком и хрупком, требующем внимания и подарков. Однако какой-то дьявол в голове уверенно сообщил, что никогда он, Джеймс Бьюкенен Барнс, не сможет найти человека достаточно отбитого, чтобы на добровольной основе связать с ним жизнь. Разве что большую часть времени этот бедняга проведёт привязанным к стулу где-нибудь в подвале дома на окраине. Где-то в брошеных в угол штанах Задницы, тихо пикнув, завибрировал телефон, и дарящее тепло тело дрогнуло, покосилось на часы над дверью и отступило, оставляя один на один с огромным одеялом. Дождавшись, пока парень поднимется на ноги, Джеймс покосился на него и снова поразился тому, насколько идеальным может быть человеческое тело. Длинные ноги заканчивались упругой, идеально круглой задницей, плавно переходящей в узкую талию и невероятно, невозможно широкую спину с раскачанными плечами. Руки зачесались коснуться наверняка горячей со сна кожи, провести по ней прохладными пальцами, языком и губами, вызывая дрожь, закрались мысли о том, насколько женское тело чувствительней мужского и будет ли партнёру также приятно, если вобрать в рот розовый напряжённый сосок. Крохотный, аккуратный, такой, что сам просится на язык… Задница обернулся, заметив облизывающий взгляд, и улыбнулся, сразу превратившись из «просто голого мужика» в «голого мужика с белоснежными зубами». Кажется, ему даже лёгкая небритость, выраженная в рыжеватых волосах на подбородке, невероятно шла. Джеймс подумал, что вот сейчас самое время удариться о земную твердь и увидеть, что даже у Совершенства есть изъяны в виде ублюдочного характера или запаха изо рта. Или жены с тремя детьми, вернувшимися от родителей. Мелькнула идея самому начать с привычного «тебя проводить?», но она заглохла, потому что это отель, тут нет хозяев, и ни один из них не заблудится, топая по указателям к лестнице. Меж тем, Задница растянул губы ещё шире и вместо подходящего ситуации «Доброго утра» или «Я вызову такси, пожалуйста, уйди раньше, чтобы я не мучился от мук совести из-за того, что должен объяснять, почему больше никогда не хочу тебя видеть», выдал совершенно неожиданное и от этого более трогательное. – Меня зовут Стив, – сказал он и именно так началась история, перевернувшая жизнь Джеймса Бьюкенена Барнса…