Громче, детка!

Джеймс смотрит на человека, которого только что трахнул в рот, и не может отделаться от мысли, что принял чертовски плохое решение. Потому что Стив определённо «с приветом», ведь только сумасшедшему могло прийти в голову выкинуть что-то подобное. Притвориться Стивом Роджерсом, ну что за чушь честное слово… — Джеймс? — видимо, Стив ждёт какой-то реакции. — Джеймс, что-то случилось? Ты резко побледнел. Тебе плохо? Сердечный приступ? Я сейчас вызову… — Не-не-не, — Джеймс и сам не знает, плакать ему и смеяться, потому что любой вариант в конце концов скатится в некое подобие истерики, где ему снова понадобится водка. — Я не совсем верно расслышал, ты сказал… Он надеялся, что Стив поймёт, что шутка зашла слишком далеко, известит об этом, и они постараются замять дело парой поцелуев или новым приколом. Если это, конечно, вообще шутка. Потому что, если нет — проблем не оберёшься. С психованными вообще сложно, а уж с настойчивыми — вдвойне. — Да, я сказал: Я — Стив Роджерс, живу через стену, — упрямо повторил Стив и чуть тише добавил: — Наверно, надо было сразу всё объяснить, но мне казалось ты и так знаешь, а потом всё было так чудесно… — Хорошая шутка, — прервал его брюнет и снова схватился за стакан. Шутка, судя по всему, стремительно сворачивала не туда и требовала завершения. Потому что ну никак не может мистер Совершенство быть сумасшедшим, он же «мистер Совершенство». — Я посмеялся, мысленно. Но, если хочешь, можем снова сделать это вместе: ха-ха. Доволен? Давай, у тебя получится… — Джеймс, я говорю совершенно серьёзно, ты зря так реагируешь. — А как «так»? — начинает злиться Джеймс. — Как «так»? Или я как-то неправильно реагирую на столь глупую и несвоевременную шутку? — Это не шутка. — Правда? Тогда, может, объяснишь, как получилось, что тридцатикилограммовый заморыш, живущий в соседней квартире, таскающийся в парк по воскресеньям и мечтающий рисовать «лучшие в мире пейзажи» может вдруг превратиться в двухметрового качка с подбородком Геркулеса и скулами как у античной статуи? Откуда у тощего задиристого полудурка, пихавшего мне письма под дверь, взялись такие плечи и задница модели нижнего белья? — Ты помнишь про письма… — как зачарованный бормочет Стив и качает головой. — А мне говорил, что «терпеть подобного «гейства» не можешь»… — Разумеется, я помню… Чёрт! — шанс, что ненастоящий Роджерс вспомнил бы ту роковую фразу, после которой рухнула и так не сильно устойчивая дружба, минимален, а значит — либо Стив поймал и долго пытал настоящего Стива Роджерса, либо он… — Ты не можешь быть тем Стивом Роджерсом, что живёт за стеной. Он играет на фортепиано. — Я учусь. Уже почти полгода, кстати, и моя мама даже просила тебя помочь. — Ты не он, — трясёт головой Джеймс. — Ты — не он… Как зовут твою мать? — Сара. И она готовит печенье, которое ты всегда обожал, и, когда был совсем маленький, даже обещал на ней жениться, если она будет печь его каждый день, — улыбаясь, произносит Стив. — Я помню, как ты после школы всегда сначала забегал к нам, и, если у мамы не было ночной смены, она ждала тебя с тарелкой свежего печенья. И радовалась, видя хоть кого-то, кто… — «Кто по-настоящему умеет есть», — закончил за него Джеймс и нахмурился. Мысль о том, что связанный Роджерс сейчас лежит где-то в подвале, с каждой секундой виделась всё более реальной. Да и Сара говорила, что никак не может с ним связаться… — Знаешь, Стив, возможно, это немного невежливо, но я позволю себе не поверить в твою шикарную легенду. Ты — не Стив Роджерс, его я помню, а тебя впервые встретил в гей-клубе, чуть больше недели назад. Вы — не один человек. — Джеймс… Стив качает головой. Укоризненно и одновременно немного надменно. Крайне узнаваемый жест, способный выдать его родство с Сарой Роджерс. Будь у Джеймса глаза на лице, а не в заднице, он бы давно определил, кто перед ним. Но всё-таки, всё-таки… — Не верю, — повторяет парень и отступает на шаг, к выходу. — Ты не Роджерс. Точка. — Но я же… — Даже если допустить, что ты всегда жил за стеной, это всё равно… — дельная мысль приходит с запозданием. — Ключи, точно! Если ты живёшь в соседней квартире, у тебя должны быть ключи! Они у тебя есть? — В куртке, — кивает Стив. — Хочешь пойти проверить? — Был бы не против, только наброшу что-нибудь… *** — Прошу, — предлагает Стив, гостеприимно распахивая дверь в темноту. — Только, боюсь, у меня немного не прибрано… Джеймс на несколько секунд замирает на пороге, втягивая носом пахнущий сандалом и ещё какой-то хренью индийского происхождения воздух, и силясь вспомнить, чем должно пахнуть в квартире Роджерса. Но память подкидывает лишь запах печенья миссис Роджерс и светлый облик её самой — хрупкая фигура в кухонном проёме, облачённая в неизменный белый фартук. А ещё испачканные в муке руки: тонкие, с тонкими же пальцами; как же Джеймс злился, что его собственные ладони быстро стали по-мужски большими и уже не могли походить на руки лучшей в мире женщины. Он уверенно шагает в пустоту и заученно тыкает в стену на уровне своего лица, но не попадает по выключателю. Перенесли или… — Мы выросли, Джеймс, — улыбается Стив, включивший свет расположенным на уровне пояса выключателем. — В последний раз, когда ты здесь был, нам как раз исполнилось по десять. Тогда мама только-только начала учиться печь крендельки, помнишь? — О, Джеймс помнит. Сладкое тесто, пережив двадцать минут в печи, неизменно превращалось во что-то отвратительное, липкое и пахнущее горелым. Но маленький Стив так радовался, что Сара пекла эту гадость почти каждый день. По вечерам, ложась в постель, Джеймс чувствовал просачивающийся через стены запах, которым, казалось, пропитался весь дом, каждый его камень. Но это почему-то совсем не мешало ему любить Сару прежней безусловной любовью, видя в ней лучшую в мире женщину. Стив, кажется, вспоминает те времена с улыбкой: он безошибочно находит путь на кухню и выходит оттуда с коробкой печенья, судя по запаху, свежего: — Попробуешь? Джеймс отрицательно качает головой, осматривая место, где не был уже больше десяти лет. Хотя, если подумать, даже больше пятнадцати. Да, где-то около того. В доме на удивление чисто, и он совершенно не похож на место проживания одинокого мужчины, больше смахивая на уютное семейное гнёздышко. И, разумеется, всё тут содержит в себе отпечаток руки Сары Роджерс. Статуэтки, переехавшие из уже тогда бывшего старомодным комода в изящную стеклянную стенку, в которой, если подойти поближе, загораются лампочки. Тонкая вязаная салфетка на рабочем столе маленького Стива, непонятно зачем сохранённого в полностью переделанной обстановке. Тумба для ботинок в углу — покрашенная в белый чьей-то заботливой рукой и наверняка сохранившая под слоем краски их детские рисунки. Сколько им тогда было: пять, семь, восемь? Джеймс уж и не помнит, у него в голове отложилась лишь тихая улыбка Сары, однажды обнаружившей, что «малыши» разрисовали тумбу и, чтобы не попасться, перевернули её вверх ногами. А ещё он отчётливо помнит, как уже в четырнадцать встретил женщину на улице с сумками и торопливо выплюнул сигарету, не желая выглядеть плохо в глазах миссис Роджерс. В тот день он помог ей, ужасно потянув руки и едва не рухнув пару раз под весом сумки с овощами. А где в этот момент был золотой Стив? — Допустим, ты — Стив Роджерс. Не признать очевидное было бы откровенной глупостью, и, хотя Джеймс до сих пор не понимает, как это получилось, огромный мужик с волевым подбородком и крутой задницей — на самом деле заморыш-Роджерс. Правда, принять это оказывается не так-то просто: даже сказав себе «Да, это Роджерс», поверить просто так не получается. — У тебя есть детские фотографии? И, желательно, разложенные по годам… — У меня — нет, но они сохранились у мамы. Если хочешь, можем съездить к ней завтра и посмотреть вместе, под чай с печеньками, — Джеймс не понимает, почему Стив так спокойно воспринимает его недоверие, но факт есть факт — тот не злится и не обижается на странные просьбы и условия. Только согласно кивает каждый раз, словно ждал чего-то подобного. — Помнишь, как мы сидели на подоконнике? Джеймс помнит их полуночные посиделки на перекошенном подоконнике, скрашенные зачитыванием историй. У Стива была целая коллекция книг об отважных героях, и он читал заметно лучше своего товарища, так что обычно располагался ближе к лампе, оставляя свободным место у распахнутого окна. Это продолжалось крайне недолго, потому что стало холодать и Роджерс ожидаемо заболел: его хрупкой иммунной системе ледяное дыхание подступающей осени почему-то не понравилось, так что посиделки пришлось прекратить «до лучших времён». Но Стив проболел большую часть той зимы, а весной отправился в какую-то закрытую больницу, откуда явился меланхоличный, не готовый снова скакать вместе по лужам, и они временно отложили свои «книжные вечера». А через полтора года разругались и не виделись больше пятнадцати лет. — Помню. — Да? — удивляется Стив. — Прости, не думал, что… — Я не идиот, и у меня нет провалов в памяти, — бурчит Джеймс, осматриваясь в поисках чёртового фортепиано и неожиданно обнаруживает его в совершенно другом углу, чем предполагал. — Почему оно здесь? Я же каждую ночь слышал его через стену и… Это было реально громко. — Да, по вечерам я обычно двигаю его к стене. Оно… — блондин вдруг заливается краской, — …на колёсиках. И мне правда жаль, что я… знаешь, создаю проблемы. Это не было изначальной целью. Я просто однажды услышал, как ты играешь, подумал «ничего сложного, я тоже так могу», но… — он разводит руками. — У меня совершенно не получается со струнными, пальцы слишком толстые для гитары, а арфа… Ну, не думаю, что игра на арфе — верх сексуальности и реальный способ кого-то впечатлить. — А твоё еженочное бренчание, значит, прямо должно было кого-то… — Джеймс замирает, осенённый внезапной догадкой. — Так это был такой способ подкатить ко мне? И Стив краснеет, на сей раз — ярко-алой дорожкой вниз по груди и животу, прямо в паховую зону. Отводит взгляд, шаркает ножкой, в общем — выдаёт себя с головой без всяких слов. Джеймс только осматривается и, проведя пальцем по закрытой крышке инструмента, говорит: — Мать просила меня дать тебе пару уроков. И поскольку слушать твоё бездарное тыканье в клавиши сил уже просто нет, тащи стул, будем учиться держать единый ритм и попадать вовремя по чёрным и белым. — Не думаю, что нам нужно… — Нужно. Иначе я однажды ворвусь сюда и задушу тебя прямо во время игры. — Я… я больше не буду. Правда. Стив выглядит реально испуганным, и Джеймс, пожевав губами, отступает. Хотя обнять его ещё разок со спины было бы здорово: большое сильное тело, которое хозяин так и не потрудился нормально одеть, по-прежнему вызывает трепет. Облачённый лишь в штаны блондин выглядит слишком соблазнительно, чтобы пройти мимо. И Джеймс, наплевав на собственное лёгкое недоумение от факта, что «золотой Роджерс» вдруг оказался ничего таким мужиком, почему-то тащущимся от него, делает шаг вперёд, подходя вплотную. Он предполагает, что Стив отойдёт, но тот тоже делает шаг, и они сталкиваются грудью, почти моментально сплетаясь телами. Больше похожий на укус поцелуй выбивает землю из-под ног, заставляя забыть и о спящей за стеной Шемиле, и о сомнениях насчёт того, нет ли всё-таки в одной из комнат связанного настоящего Роджерса. Даже если он и там, пусть повременит со своим освобождением, пока они не насытятся друг другом хотя бы наполовину. — Зачем ты вообще начал этот разговор и признался? — говорит Джеймс, когда впервые находит для этого достаточно сил и времени. Они прислонились к стене, оба еле дышат, а у Роджерса, должно быть, вся спина уже в синяках от жадных прикосновений чужих рук. — Мог бы и промолчать… Его снова целуют, жадно и глубоко, ныряя языком в открытый рот. В голову приходит мысль о том, что у Стива наверняка есть практика в верхней позиции, да он, в принципе, никогда и не утверждал обратного. Так что, когда чужая рука ныряет сзади в штаны, Джеймс тут же отступает. Но выпутаться из жарких объятий оказывается не так-то просто, приходится изрядно покрутиться, прежде чем удаётся немного ослабить напор любовника. — Так, стой! — требует Джеймс и, когда тот всё же останавливается, заявляет: — Не вздумай лезть ко мне в задницу! — Я не… — Ты «не», охотно верю, но всё же убери руки! — Джеймс, я… — Не надо! — происходящее настолько выбивает из колеи, что он даже позволяет себе закрыть партнёру губы. Тот скашивает глаза вниз, будто намереваясь рассмотреть пальцы, но покорно замолкает. — Я вообще ещё не разобрался, как на это всё реагировать, так что, если не хочешь снова тыкать в клавиши за стеной в ожидании вселенского чуда, давай договоримся: мой зад — это только мой зад, ты на него прав не имеешь. Всё понятно? — Джеймс, боже, да я бы никогда не стал… — начинает блондин и замолкает, когда его щёлкают пальцами по губам. — Понял. Пожалуйста, можно мне… можно мне… — он краснеет и, наконец, выдавливает: — Можно мне тебя потрогать? Фраза звучит совершенно безобидно, и Джеймс кивает, ожидая, что его снова схватят за зад, но вместо этого Стив зачем-то трогает его левое плечо, потом гладит по шее и, наконец, снова притягивает к себе, целуя в кончик носа. — Поверить не могу, что ты здесь и… — шепчет он, покрывая поцелуями чужое лицо. — Я смотрел за тобой тайком лет с четырнадцати, с того самого момента, как понял, что девушки меня не привлекают. Сначала глазел из окна, как ты гулял под ручку с какой-то блондинкой, потом — выгадывал время, чтобы через глазок увидеть, как ты забрасываешь рюкзак на плечо и скрываешься на лестнице. Каждый раз как самое настоящее приключение… — Джеймса немного ведёт от нежности, с которой его оглаживают по плечам, не торопясь спускаться к спине, так что он притирается к чужому паху, ощущая крепость возбуждения Стива и чуть-чуть пьянея от осознания собственной значимости. «Достояние Америки» сходит по нему с ума, как можно в такой ситуации оставаться хладнокровным? — Но иногда… — Стив замолкает, несмело толкаясь пахом вперёд, чтобы усилить контакт, и, закатив глаза, тихо скулит. — Иногда твои родители уезжали куда-то вместе с Бэкой и неизменно просили мою маму проследить. Она, конечно, кивала, но в любом случае особо ничего сделать не могла. И, если отъезды твоей семьи совпадали с её ночными сменами, просила послушать через стену, всё ли в порядке. И однажды ты привёл девушку… — горячие ладони опускаются на ягодицы, и Джеймс вздрагивает, но у Стива настолько расфокусированный взгляд, что он точно не собирается делать ничего плохого. Поэтому парень расслабляется, позволяя трогать себя за «почти самое дорогое», и с удивлением прислушивается к внезапному потоку откровений. — Эта девушка — я никогда прежде её не видел и думал, что вы вместе учитесь или что-то типа того, но… Потом она так стонала, и твоя кровать… О, Джеймс отлично помнит тот день. Дарси — роскошная блондинка, вокруг которой вились все парни их потока — почему-то явилась к нему домой без лифчика и, потянувшись за столом за печеньем, практически вложила левую грудь ему в ладонь. И он трахнул её на узкой койке, зажав зубами край подушки, чтобы громко не орать от тугого жара и ощущения тяжёлой груди в руках. Она же сначала молчала и, только когда у него окончательно снесло крышу и рывки стали почти целиковыми, вдруг закричала, заохала, задрала тонкие ноги к голове и сжала внутри себя. Дарси была ничего. В принципе, учитывая свой сегодняшний опыт, он мог сказать о ней лишь это. А тот раз на узкой койке мог вообще не остаться в памяти, если бы не был первым. Но подслушивать такие вещи всё равно очень не в духе тихони-Роджерса. Поэтому Джеймс кусает его за нижнюю губу и спрашивает: — И тебя это завело? — Что? Нет! Я бы никогда… — теряется Стив. — Я достаточно воспитан, чтобы знать, что каждый гражданин нашей страны волен заниматься чем хочет на собственной территории. — Отлично. А чем ты занимался в тот вечер? — и, наблюдая за тем, как партнёр стремительно заливается красным, добавляет: — Что бы это ни было, надеюсь, оно сопровождалось членом в руке. Потому что ночка была жаркой… Это провокация. Джеймс и сам не знает, зачем провоцирует человека, которого и так очевидно повело на почве страсти, но не может удержаться от того, чтобы ещё раз удостовериться в собственной неотразимости. К тому же, от мысли, что «золотой мальчик», по которому его меряют все эти годы, думал о нём, пока дрочил перед саммитом по правам женщин в Африке или очередной выставкой, попасть на которую не поможет даже солидный счёт в банке. Потому что «Стив Роджерс» — это самый эксклюзивный бренд Америки, её гордость и достояние. И если «непревзойдённый» желает кого-то вроде Джеймса… Что ж, значит и Джеймс Бьюкенен Барнс чего-то действительно стоит. Возможно, именно для того, чтобы почесать собственное эго, Джеймс и ныряет руками под чужие джинсы, пока их обладатель ловит воздух сухими губами. А может — просто хочет поиграть с открытым и отзывчивым партнёром. Потому что на самом деле Джеймс чертовски любит именно таких: сладко вздрагивающих от случайных прикосновений вчерашних девственников, заводящихся от одного взгляда. Он и сам когда-то был таким, так что знает: нет ничего приятней, чем гарантия получения удовольствия, даже само удовольствие не приносит такого удовлетворения, как мысль «меня хотят». Поэтому он тянется вперёд и, прикусив Стива за шею, голосом змея-искусителя вопрошает: — Скажи мне, Стиви, как часто ты вспоминал меня и мои стоны, надрачивая свой член по утрам и вечерам во всех этих долгих, выматывающих поездках, или во тьме армейской палатки? Хотел ли ощутить мой член в своей заднице каждый чёртов раз, как прикрывал глаза? Скажи мне, Стиви, я так хочу это услышать… И Стив, идеальный Стив, идеальный, мать его, Стив, низко стонет, толкаясь бёдрами в чужой пах, запрокинув голову так, что несколько раз бьётся ею о стену. А потом выдавливает жалкое «хотел тебя каждую чёртову минуту» и кончает, почти повиснув на Джеймсе своим немаленьким весом… *** — Прости, что так получилось. Джеймс, до этого мирно изучающий уставленную художественными журналами полку, вздрагивает, заставляя себя обернуться. Кончив, Стив довольно скоро сполз на пол, свернулся клубочком, да так там и остался, притворяясь мебелью. Сначала это казалось даже милым, но, когда попытки завязать разговор ни к чему не привели, стало напрягать. Теперь, спустя добрых десять минут, хозяин дома всё же подал голос, сделав это несколько… неожиданно. — Прости, я не хотел… — снова говорит Стив, который сидит, уткнувшись лицом в колени. — Я снова повёл себя как полный идиот. На самом деле, всё получилось ответом на откровенную провокацию, но Джеймс не собирается признавать, что тоже получил удовольствие, смотря, как мечутся потемневшие глаза, и всем телом ощущая силу чужого желания. Не сегодня. Сегодня ему хорошо и тепло в чужом доме, воскресившем лучшие воспоминания из детства. Да, если хорошо подумать, ничего и не случилось. — Всё в порядке, — кое-как сформулировав нормальными словами кусок того сумбура внутри, что обычно называется «мыслями», отвечает Джеймс. — Ты ничего мне не сделал, никому не навредил. Так что извиняться не за что. — Это было насилие, в главную очередь — эмоциональное! — Не думаю, что тисканье с красивым мужиком в состоянии так уж сильно навредить моей психике. Она, знаешь ли, прошла много дерьма, включая пробуждение укуренным неизвестно где абсолютно голым. — Всё равно прости. За всё. За то, что решил, будто ты слишком пьян, чтобы утром вспомнить моё лицо, и потому действовал так быстро там, в клубе, боясь, как бы ты не пришёл в себя. За то, что потом испугался и сбежал, оставив неверные цифры. За то, что, поняв, что ты принял меня за другого, не раскрылся сразу. За… за всё, — с каждым словом голос Стива становится всё тише, и окончание он почти выдыхает: — И за постоянное дребезжание за стеной тоже прости. Ситуация складывается слишком напряжённой, чтобы просто сказать «ничего страшного», поэтому Джейс кивает и сообщает: — Боюсь, ничего не получится. Ты издевался надо мной «гаммами» почти полгода, такое за «прости» не прощают, — он прячется в кухне, чтобы скрыть от собеседника свою улыбку и уже оттуда, хрустя печеньем, заявляет: — Коробка печенек в неделю, и мы в расчёте! Стив из комнаты смеётся и спустя секунду появляется в дверном проёме. Подходит вплотную, осторожно касаясь плеча, и по-звериному утыкается лбом в чужой висок. — Я так долго ждал возможности просто тебя коснуться, не боясь отказа, — он целует прохладную кожу, и от этого по ней проносится дрожь. Джеймс знает, что до следующего полноценного возбуждения ему ещё как минимум десять минут, но всё равно трогает идеальную половинку задницы, ощущая, как она приятно пружинит под пальцами. — И теперь, когда мы можем быть не просто «приятелями по одноразовому перепиху», так странно упустить свой шанс… Я просто хочу сделать всё правильно, понимаешь? Джеймс уже очень давно не пытался построить с кем-то отношения, ограничиваясь сексом или коротким периодом подката к нему. Но сейчас он держит в руках лучшую в мире задницу и перспективы выглядят крайне привлекательно. Так что он только кивает и тянется за новым поцелуем…