Громче, детка!

Стив Роджерс снова испортил ему жизнь. Нет, сначала, выставив прочь Шемилу с её попытками «повторить чисто для памяти», он ощутил себя повелителем секса, которому осталось буквально несколько кликов мышки до успеха. Но по мере погружения в мир теории по однополым отношениям, мир становился всё мрачнее, мрачнее, мрачнее… Да, чёртов Роджерс снова испортил ему жизнь, причём на этот раз – по его же собственной воле. Потому что… Фистинг. Римминг. Подготовка к анальному сексу. Только от трёх этих занятий мозг Джеймса уже оказался загружен полностью, невзирая на кажущуюся простоту методов преподнесения информации. На сайте даже нашёлся совет о том, как очистить задницу на случай фингеринга, но это точно был бы уже перебор. А вот совета о том, как почистить свою память после прочтения разъясняющих статей, там не нашлось. Жаль, он бы непременно попробовал. После двух чашек чая и стакана джина думать о том, что трахнуть мужика было не такой уж хорошей идеей, стало как-то легче. Так что он снова уселся за ноутбук и открыл оставленную «на сладкое» статью про «совершенно новую, способную поразить вашего партнёра, технику». «Предложенная одним из анонимных источников техника заключается в растягивании стенок ануса партнёра с помощью стеклянных шипованных шариков…» – повествует статья. – Ой, иди к чёрту, Роджерс! – говорит Джеймс и закрывает вкладку, отправляясь на балкон перекурить от нервов. Он твёрдо решает сегодня же позвонить Стиву и расстаться, потому что эти отношения – не для него, полного неуча в плане всяких «растягиваний» и «поглаживаний». Может, та пробка до сих пор и будоражит воображение, но от знания о том, сколько всего надо сделать, прежде чем иметь возможность ей полюбоваться, становится дурно. И вообще, почему никто не говорит о том, насколько сложно быть геем? Джеймс вот всегда считал, что любители мужчин от любителей женщин отличаются разве что предпочтением в размере сисек и предпочитаемым отверстием, а оказывается вот оно как… «Заказываю столик на сегодня. Или лучше отдельную кабинку в «Монике». Как думаешь?» – пикает смс с незнакомого номера. Джеймс думает, что ему нафиг всё это не упёрлось, тем более, что столик по правилам должен заказывать «верхний», но Роджерсу с его репутацией и деньгами наверняка проще заставить такого монстра, как «Моника» с её мишленовскими звёздами, организовать отдельную кабинку. Поэтому он качает головой, прикуривая вторую и рассматривая людей под окнами. Если у них с Роджерсом всё получится, в конечном итоге придётся ходить на его дурацкие выставки, выставки его жутко дорогих и модных друзей, а также на светские рауты, куда принято являться в костюме и отглаженных штанах. А Джеймс – свободный музыкант, у него есть свои принципы и правила, одно из которых гласит: не трахай то, что не в силах прокормить. На одного себя ему вполне хватает, как и на коктейли для многочисленных девиц, но Роджерсу надо нормального мяса, какую-нибудь спаржу и шоколад в обёртке из настоящего шоколада. Зачем он вообще в это ввязался? Нет. Решено. Он никуда сегодня не пойдёт, ни в какую «Монику». Надо как можно скорее покончить со всем этим… – Алло, Стив? – Алло? Что? Джеймс? – как-то немного дёргано реагирует человек на том конце провода. – Прости, сейчас немного неудобно. – Это много времени не займёт, – Джеймс набирает воздуха в грудь и что есть мочи тараторит: – Прости, у меня не получится, давай не будем мешать друг другу жить и работать. Найди кого-то, кто будет рад совместным выходам в свет и высокой моде, уверен, с твоей репутацией найти человека по душе не будет проблемой. Ещё раз прости. Пока. – Что? Нет, Джеймс… – пытается возразить Стив, но трубка уже выключена. Всё. Конец. Джеймс заваливается на диван и, втянув носом воздух, морщится: тут до сих пор пахнет едкими духами Шемилы, словно девушка зарылась в подушки, избежав тем самым зачисления в разряд «бывших»… *** Роджерс прилетает к четырём, справедливо рассудив, что для похода в клуб ещё слишком рано, а для полноценной ссоры – слишком поздно. И, как прозорливый идиот, приносит с собой пиццу с двойным сыром, которую любит Джеймс, и сам знающий метод подката «явись в обед, принеси еду». – Можно? – спрашивает он, застыв на пороге. – Я принёс пиццу. – Знаю, – кивает Джеймс. – Заходи. Стив входит, осматриваясь, словно никогда прежде не был внутри квартиры, любуясь исключительно дверью. Поводит носом, принюхиваясь, и, наконец, осторожно уточняет: – Ты вызывал уборщицу? – К сожалению, Роджерс, не все могут позволить себе такую роскошь, – комментирует это предположение Джеймс и уже из кухни кричит: – Хочешь кофе? – Хочу поговорить. – Боюсь, это не ко мне. Для подобных извращений нужен психоаналитик. – Джеймс… – Я в курсе, как меня зовут, можешь не утруждаться. Так что за причина? – При… причина? – Ну, ты здесь, даже с пиццей. Поставь её на стол, кстати. Раз принёс, надо делиться, – усевшись напротив смущенного нелогичными поведением собеседника Стива, он отрывает один кусок и облизывает острый кончик, с которого стекает расплавленный сыр. Блондин смотрит на это не отрываясь, тяжело дышит и комкает край скатерти, постеленной на уже порезанный со всех сторон стол впервые с момента покупки. Да, Джеймс немного увлёкся, пока оттирал с дивана пятно помады Шемилы, так что теперь тот почти в идеальном виде. – Удивительно, как легко порой бывает привести всё в порядок, правда? – Правда, – кивает Стив, по-прежнему смотрящий на то, как влезает в чужой рот сложенная вдоль пицца. – Ох… Прости, я, видимо, немного схожу с ума в последнее время… Но… Что это вообще сегодня было? Мне казалось, ты согласился попробовать, мы должны были этим вечером пойти на первое свидание, я специально договорился с красивым рестораном об отдельной кабинке на самый разгар вечера…. Почему ты отказался от… – он замолкает, но в голову Джеймса приходит вполне созвучное сочетание «от меня». Он осознаёт, что сидит недостаточно далеко, и если Стив вдруг решит врезать, то… – От попытки? – вдруг завершает фразу тот. – Я что-то сделал неправильно? Тебе было недостаточно комфортно рядом со мной? Ты решил, что тебя всё-таки больше привлекают женщины? Что, что не так? Я не понимаю… –Это всё не для меня, – с набитым ртом произносит Джеймс. Он ждёт, что правильный до мозга костей Роджерс поморщится от столь некрасивого поведения, но тот подаётся вперёд и, вырвав у него из рук оставшуюся часть куска, вцепляется в запястья. – Эй, ты чего? Отпусти! – Пожалуйста, не надо! – бормочет Стив, продолжая смотреть на чужие губы, и это уже начинает выглядеть немного пугающе. – Пожалуйста, не заставляй меня просить! Я так сильно тебя хочу, так сильно жажду ощутить рядом снова сразу после расставания, что… – Стив, отпусти мои руки, – по слогам произносит Джеймс, стараясь действовать максимально спокойно. Но блондин лишь снова выдыхает своё «пожалуйста» и утыкается в удерживаемые ладони. – Роджерс, мать твою, убери клешни! Но тот словно не слышит: трясёт головой, как заведённый повторяет одно и то же слово, а потом вдруг принимается мелко всхлипывать и… Джеймс с удивлением смотрит, как по щекам, чуть тронутым загаром, текут слёзы, и не может затормозить: поднимается на ноги, увлекая за собой блондина, и мягко заставляет опуститься рядом на диван. И Роджерс, которому будто сказали «можно», обхватывает его руками и заходится в рыданиях. – Ну-ну, будет тебе, всё не так уж и ужасно… – похлопывает любовника по вздрагивающим плечам Джеймс. – Это всего лишь я, ты найдёшь кого-нибудь получше. Не стоит расклеиваться из-за никчёмного гитариста задрипаной группы, выступающей на школьных дискотеках и попойках в честь очередного мотосезона. Ты – хороший человек и потрясающий художник, ты сможешь с этим справиться. Ну же, Роджерс, выше нос! – Мама в больнице, – между всхлипами выдавливает Стив. – Я отправлял её в Германию, на лечение, но даже их врачи не могут дать гарантий, что она дотянет до нового года. А сегодня ночью случился приступ. Её медсестра тут же мне позвонила, но… Что я могу сделать в такой ситуации? На что я вообще способен, кроме как смотреть, как она умирает, несмотря на всё сделанное?! – Ничего, твоя мать – сильная женщина, она справится, – говорит Джеймс, которого словно с головой окунули в ледяную воду, а потом ещё хорошенько огрели по затылку: внутри блаженно пусто, а тело дёргает как от холода. Сара Роджерс – оплот порядочности и любви, средоточие всего святого, что есть в этом мире, за что ей такая ранняя смерть? И почему мать ничего ему не сказала, интонацией даже не зацепила, что Стив отправил Сару не просто отдохнуть, а на обследование в немецкую клинику, к хитрому врачу? Почему она всё выдала, даже за сколько ушла последняя картина, а о по-настоящему важных вещах предпочла умолчать? – Так я от неё тебя оторвал звонком? Стив кивает, и Джеймс чувствует себя конченым мудаком. Ведь, даже несмотря на проблемы матери, Роджерс не отменил свидание и наверняка бы пару часов держал улыбку, не допуская, чтобы его переживания испортили их первый совместный ужин. А он сам попытался разорвать отношения лишь из-за ощущения масштаба грядущей задачи. А ещё Джеймс знает отличное средство пережить душевную боль. По стечению обстоятельств день смерти его бабушки совпал с днём, когда отец тогдашней девушки укатил на рыбалку и они смогли провести вместе всю ночь. Дама расстаралась, устроив настоящее шоу с раздеванием и брошенной в лицо прозрачной сорочкой, а «герой-любовник» разрыдался и, растирая сопли по лицу, принялся рассказывать о своей «потере». Девушка оказалась не против насадиться на него сверху и даже на обливающегося слезами. В итоге они трахались как ни в себя почти всё время, прерываясь на короткие походы в душ и попытки Джеймса высморкаться в подушку. И, хотя в процессе было довольно стыдно и крайне неловко, на похоронах парень не проронил ни слезинки, не способный адекватно воспринимать происходящее вокруг. Так что он за волосы оттягивает Роджерса от своего плеча и спрашивает: – Что говорят врачи? – Я не… Я не… – лопочет тот и силится снова зарыться лицом в чужое плечо. – Я не понимаю, они словно говорят на своём языке. Это всё так сложно и так страшно, она наверняка снова будет на лекарствах, и я не хочу допускать осложнений… – Что врачи говорят насчёт текущей ситуации? – упрямо допрашивает его Джеймс, не намеренный чувствовать себя ещё большим придурком. Если выяснится, что всё совсем плохо, лучше отправиться в больницу и побыть рядом с Сарой, а если шансы неплохие, можно остаться дома и снова запутаться в руках и ногах, чтобы избавиться от лишнего напряжения. – Как она вообще? – Кризис, вроде бы, миновал, но… нужны будут таблетки и особый уход, а я не могу постоянно следить за тем, пьёт она всё положенное, или нет… – Ясно… Роджерс в шоке, он напуган и, вероятно, совершенно растерян. Его мать, которой должно было стать лучше, едва не умерла. А потом ещё Джеймс влез со своим «это всё ошибка». И, за один день потеряв сразу двоих важных для него людей, парень сломался. Теперь он плачет на спине у бросившего его ещё днём любовника, за которым следил со дня осознания себя. Так себе анамнез, если подумать. Джеймс подцепляет его подбородок и целует, но не в губы, это было бы излишне быстрое развитие событий. Он слабо касается поцелуем подбородка, мокрой щеки, века и, наконец, притягивает Стива к своей шее, звонко чмокая в лоб. Тот хлюпает носом, но покорно обнимает, позволяя гладить себя по голове, зарываться пальцами в волосы, мягко массировать затылок. Джеймс прикрывает глаза, надеясь, что работающие на девушках ласки помогут и тут. И по тому, как Роджерс замирает, когда его ласково гладят по плечам, поднимаясь к шее, понимает – работает. – Что ты делаешь? – Помолчи, Стив, – коснувшись его губ пальцами, просит Джеймс. – Тебе это нужно. – Нет, ты ведь не хочешь оставаться со мной, и вообще – лучше мне уйти… – Да. Минут через пять. – А что будет… – Стив вздрагивает, когда его опрокидывают на спину, нависая сверху. Джеймс, и сам не ожидавший, что всё пройдёт так легко, несколько секунд просто смотрит любовнику в лицо, ощущая, как удобно просто лежать поверх него, обнимая за плечи, укрывая собой от всех проблем. – Джеймс… – тихо тянет Роджерс, которому вечно неймётся. – Если ты делаешь это из жалости, то не надо. Я и так справлюсь. – Справишься, – согласно кивает Джеймс. – Ты со всем в силах справиться самостоятельно. Вот только надо ли? И зарывается одной рукой в чужие волосы, пока другая катится по груди вниз, по дороге ощупывая сосок, пальцами оглаживая пресс и, наконец… – Джеймс… – сладко выгибается Стив, когда нырнувшая под ремень ладонь обхватывает его член. – Джеймс, боже… – Ты так выгибаешься, словно всё в первый раз, – хмыкает тот. – Просто закрой глаза и насладись моментом, сладкий, я постараюсь сделать тебе хорошо. – С тобой каждый раз как первый. – Приятно знать. Ощущать Стива вот так, без ответных ласк, немного странно. Всё же в первый раз Джеймс больше кайфовал сам, чем пытался как-то приласкать партнёра. В этот раз хочется не просто довести до оргазма – выбить все плохие мысли из головы, чтобы у Роджерса не были ни малейшего шанса снова расклеиться в ближайшие пару дней. К тому же, эгоистичное желание ощупать это идеальное тело с каждым прикосновением становится всё сильнее. Джеймс сжимает пальцами головку чужого члена, медленно двигается, надрачивая и горячо дыша в шею, а потом решается. Цепляет пальцами рубашку и командует: – Снять, – и, когда Роджерс непослушными пальцами принимается расстёгивать крохотные пуговицы, добавляет: – Всё снять. И бельё. Однако класть Стива – идеально гладкого, с нежной, чуть золотистой кожей, от которой сложно оторваться даже глазами – на диван, уже «помеченный», хорошо, если не сотней девиц, кажется чем-то отвратительно неправильным. И Джеймс, поднявшись, тянет любовника в свою старую спальню, куда они вваливаются, целуясь и жадно тиская друг друга. На секунду Роджерс замирает, непонимающе обводя глазами обстановку, и спотыкается взглядом об узкую кровать. Вторую кровать, поставленную сюда после рождения Бэкки, родители увезли с собой, а что поставить к стене взамен парень так и не придумал, так что здесь немного пусто. Но это ничуть не мешает комнате быть крайне уютной. – Проходи, – зачем-то предлагает он и так шагнувшему внутрь Стиву, который осматривается вокруг. И Джеймс вдруг понимает, что ни разу в детстве не приводил друга в гости, а значит – тот впервые попал в место, о котором столько грезил. – В общем, это моя бывшая спальня. Теперь я по большей части сплю на диване в гостиной, – он сбивается. – Что ты и так знаешь. – Совсем как я себе представлял, – блондин, кажется, не заметил чужой оплошности, увлечённый рассматриванием узкой стойки с… чёрт, там же коллекция порно, извлечённая после отъезда родителей из тайника и поставленная под свет как символ одинокой жизни! – Ого, у тебя оно тоже есть, – взяв в руки какой-то диск, Роджерс даже поражённо присвистывает. – Ну ничего себе, прямо четверо одновременно? – Знаешь, как говорят: не стоит копаться в чужом грязном белье, – Джеймс вырывает у него диск и ставит на место. – И вообще, я… – Ты весь красный, – хихикает Роджерс. Джеймс ощупывает собственные щёки: те и правда подозрительно горячие. Удивительно. Он не краснел уже почти пять лет, прослыв среди «своих» человеком без стыда и каких-либо границ. – Никогда не видел тебя смущённым, – продолжает не знающий пощады Стив и, подойдя, гладит по накрытой ладонью щеке. – Ты красивый. И они падают на кровать, скидывая непонятно как скомкавшееся одеяло куда-то в ноги, целуясь и оглаживая голые тела. И Джеймс не сразу соображает, что он остался без одежды, а когда соображает – не придаёт этому особого значения. Стив под пальцами невероятный: мягкий, нежный, гладкий, упругий, податливый… от одного прикосновения под кожей вспыхивает сотня искр и хочется выйти перекурить, чтобы хоть как-то избавиться от напряжения. Но Джеймс только сильнее притягивает любовника к себе и зарывается пальцами в светлые волосы. – Пшеничные, – шепчет он и целует-целует-целует, и сжимает в ладонях лучшую в мире задницу, и любуется на выгнувшегося в солнечных лучах Стива, такого красивого, что хочется сдохнуть от осознания его совершенности. – Люблю тебя… Это вырывается раньше, чем Джеймс успевает понять, что собирается сказать. Стив распахивает глаза, сделавшись ещё более красивым, смотрит удивлённо, а потом тянется, сплетается пальцами и подбрасывает бёдра вверх, позволяя тереться вставшим членом о свои промежность и член. И где-то между голубым и золотом, запутавшись в собственных чувствах и говоря что-то глупое, Джеймс кончает на его живот, продолжая дёргаться, кусая в шею и оглаживая изгибы. Он тяжело дышит и, в какой-то момент, бездумно проводя пальцами по груди, сжимает сосок, слыша восторженное подтверждение того, что у любовника чувствительные соски. И обводит один из них языком, кусает, зализывает, крутит в пальцах, дует и… – Джеймс-Джеймс-Джеймс, – как скороговорку выдавливает Стив и, уперевшись членом в чужой живот, кончает… *** Кризис Сары Роджерс окончательно минует через полчаса, и, когда врач набирает Стива, они уже на подходе к небольшой частной клинике, непонятно как окружившей свои здания среднего размера парком. В результате короткого разговора Джеймс остаётся на скамейке, пока его любовник поднимается на второй этаж и, мелькнув несколько раз в окне коридора, исчезает из вида минут на двадцать, чтобы явиться обратно сияющим и чуть розоватым. – Мама очень за нас рада, – первым делом сообщает он, и Джеймс совершенно перестаёт контролировать лицо. – Что, не надо было? Не то чтобы это было особо проблемно, однако вряд ли сообщить только очнувшейся после приступа матери о своей ориентации – лучшее, что можно в такой ситуации сделать. Миссис Барнс тут же отправилась бы на тот свет от остановки сердца, реакцию же Сары на подобное заявление просто страшно представить. – Она… – тщательно подбирает слова Джеймс. – Она ещё жива? – Разумеется, с чего бы ей… Ох, ты об этом! – Стив широко улыбается, поводя плечами, словно от сильного зуда спины. – Я рассказал ей уже очень давно: живя в крохотной квартире, сложно было скрывать что-то подобное. Да и не нужно, если честно. Мама всегда меня понимала и, по-моему, поняла всё даже раньше, чем я сам. – И… она знала, что ты… вроде как… – брюнет закрывает глаза ладонью, силясь выразить свои сомнения не слишком обидно для собеседника. – Она знала, что ты по мне сохнешь? Джеймс ждёт привычного румянца, сопровождающего до сего момента любое обсуждение прошлого, но Стив не выглядит особо стесняющимся. – Полагаю, это не было для неё секретом. Мама всегда была крайне проницательна во всём, что касалось чувств и намерений, она всегда с первого взгляда понимала, что именно от неё хочет человек. Мне такой способности, к сожалению, не досталось. – И как давно она в курсе? – Сам я сознался в четырнадцать, так что… Уже больше десяти лет. То есть, Святая Сара вот уже десять лет знает, что её «золотой мальчик» влюблён в другого, совсем не золотого мальчика, и при этом не только не показала собственное недовольство этим фактом, но и использовала всё своё влияние, чтобы свести сына с пьющим вокалистом рок-группы? Джеймс не сомневается, что его собственная мать не стесняется в выражениях, описывая всю глубину жизненного падения «наследника семьи», а узнай она о «неправильных» пристрастиях, всё могло бы вообще закончиться крайне плачевно. Так что и Сара не может желать для своего сына кого-то подобного, что бы она ни говорила. Джеймс – не из тех мальчиков, что нравятся родителям и годятся в мужья и отцы семейства; он из тех, кто бездумно живёт, нигде особо не задерживаясь, и в итоге умирает рядом с мусорными контейнерами, пьяный в хлам и обобранный случайным воришкой. – Не думаю, что в глубине души она одобряет наши отношения. Стив должен воспротивиться таким мыслям, просто обязан, но вместо этого он только улыбается и качает головой. – Может быть, – просто говорит он и, разведя руками, предлагает: – Поскольку в «Монику» ты не хочешь, а забронировать что-то другое уже нет времени, как насчёт тако?