Громче, детка!

Разумеется, СМИ постоянно следят за жизнью особо выдающихся членов общества, так что начать отношения и пойти на свидание для кого-то вроде Стива Роджерса – вполне себе официальный жест. «Вообще, реальность современного мира такова, что никто не должен чувствовать себя в безопасности вне стен собственного жилища. Нет, он может. Но не должен.» – сказал однажды какой-то пойманный на измене политик, и, услышав за спиной щелчок затвора фотоаппарата, Джеймс понимает всю глубинную суть этого высказывания. Роджерс напротив только морщится и продолжает есть, хотя щелчок звучит снова. И снова. – Нас снимают, – не оборачиваясь, сообщает брюнет. Стив никак не комментирует данную новость, запихивая в рот жареную картошку и отпивая колы. То ли это какая-то особая тактика поведения, то ли Роджерс клинический идиот, не способный рассчитать последствия своих поступков. В пользу первого говорит то, что Стив ни разу не был замешан в сексуальном скандале, в пользу второго – что он кладёт ладонь поверх руки Джеймса и улыбается ему, игнорируя уже сдвоенную вспышку откуда-то сбоку. – Веди себя прилично, – шипит Джеймс и вытягивает руку, отодвигаясь подальше. – Мою мать удар хватит, если она узнает об ориентации сына из газет. – Это единственная причина? – поднимает бровь Роджерс и, невоспитанно поставив локти на стол, опирается на скрещенные пальцы подбородком. – Если да, то она слабо годится, чтобы отговорить меня тебя поцеловать. – Не перед камерами же… – Почему нет? Мы ведь вместе. Ведь мы вместе? – Джеймс кивает, слыша нотки паники в голосе собеседника. – И это свидание… Это ведь свидание? – Роджерс, мы пожираем тако в ресторанчике китайского квартала, не думаю, что попасть на обложки с надписью вроде «Любовь под сенью Китайского Квартала» или «Тако объединяет сердца» – цель всей твоей жизни. – Ты сам не захотел в «Монику», – жмёт плечами Стив. – Мы всё ещё могли отправиться туда даже после того, как поедим. Пусть и всего ради чашки кофе. У них хорошая охрана, фотографов бы точно не пропустила. – Боюсь, я пока ещё не настолько знаменит, чтобы процентов с моего вклада в банке хватало на ужин в ресторане уровня «Моники»: последнее выступление «Озорных Кабачков», чтоб ты знал, было на школьной дискотеке. Причём в Квинсе, а не в центре, это была наша с тобой родная школа, не частная и не закрытая, где учатся богатенькие детки. – Сколько вы получили в итоге? – неожиданно интересуется Роджерс, и его взгляд становится на удивление цепким. – На человека. – Тридцать, и по двадцать потратили в тот же вечер. Как видишь, сальдо так себе… – Джеймс хмурится. Выискивая глазами папарацци, но тот спрятался и облачился в плащ-невидимку, потому что его нигде не видно. – Где этот урод? – Хочешь выступить на шоу Опры? – предлагает Стив. – Меня уже который год приглашают туда гостем, но глупо идти на телевидение, имея в списке требований бутылку воды, так что я отказывался. И, поскольку они безумно хотят получить «самого высокооплачиваемого художника современности», думаю, выступление «Озорных Кабачков» уж как-нибудь перенесут. У вас ведь есть песни без мата и откровенного сексизма, а также гомофобии, расовой дискриминации и упоминаний преступлений? Разумеется, нет. У «Озорных Кабачков», которые выступают исключительно под алкоголь и пьяный гогот, нет ни одной песни, которая бы не содержала слово «жопа», кроме той, которая целиком посвящена сиськам. И кому, как не Роджерсу, наверняка внимательно следившему и за этой стороной жизни своего соседа и объекта тайного обожания, это не знать. Но Джеймс улыбается и, радуясь тому, что всегда обкатывает песни в гордом одиночестве, прежде чем запись попадает в сеть, кивает: – Найдём. У меня есть некоторые записи, много времени для тренировок не понадобится. – Ты уверен? – тут же теряет всю свою серьёзность Стив, видимо, ожидавший отступления. – Это Опра, она всегда прослушивает заранее, проскочить не получитс… – Уверен. Ты, конечно, знаешь обо мне многое. Но не всё. – Тогда не откажусь узнать что-нибудь хорошее, – сообщает Роджерс и, понизив голос, играет бровями: – Раскрой свои тайны и получишь что-нибудь приятное? Джеймс ненадолго зависает. Не то что бы он не любил такие провокации или просто разговоры «на грани» – для него просто удивительно, как заикающийся Стив, красневший от одного упоминания секса или собственного члена, вдруг стал таким решительным и отвязным. Плюс, парень ловит себя на мысли, что такой любовник нравится ему даже больше. Настолько больше, что, когда Роджерс уже почти готов сдаться, растерянно заглядывая в свой пустой стаканчик для напитка, Джеймс толкает себя языком в щёку и приподнимает бровь: – Настолько приятное? – Зависит от тебя, – подхватывает игру Стив и облизывает губы. – Хотя должен заметить, что обмен обычно должен быть выгоден для обеих сторон. А в нашей ситуации ты в проигрыше, ведь мне брать твой член в рот нравится вне зависимости от ситуации. И Джеймс давится колой, безбожно обливаясь и заходясь кашлем. Ведь это он тут должен рулить и ставить правила, подкалывая собеседника, он! Он всегда играет роль «рокового соблазнителя», Роджерс, с его краснеющей задницей и сталкерскими наблюдениями длиной в десять лет, совершенно не подходит на эту роль! – Так что ты готов мне поведать? – Я тайно влюблён в Папу Римского и нахожу его маленькую стеклянную машинку крайне привлекательной, – шутит Джеймс, не совсем готовый к столь резкому старту. – Что, не веришь? Я, между прочим, был в первых рядах, когда он прилетал в последний раз, с этой своей «бешеной табуреткой на колёсиках»! – Это крайне интересный факт, но я ждал что-то действительно личное. Вроде любимой порнозвезды или размера члена, знаешь. – Не думаю, что ты не в курсе хоть чего-то из этого, – парень качает головой и, перебрав в голове потенциально годящиеся факты, сообщает: – Когда мне было четырнадцать, я однажды подрочил на Индиану Джонса. – «Последний Крестовый поход»? – Не-не-не, там он уже не такой горячий. «Ковчег» был самый отпадный: такие скачки, да ещё этот хлыст… – Джеймс с трудом останавливается, потому что собеседник смеётся в кулак, хотя до этого сам же начал тему: – А кто являлся тебе в ночных фантазиях? Ну, кроме твоего несомненно горячего соседа? – Ты будешь смеяться, но… Ангус Макгайвер в исполнении Андерсона смог настолько сильно меня взволновать, что даже пару раз присутствовал в мокрых снах. Но… всё же уже тогда я понимал, что он старше меня и эта разница в возрасте, она… ну… – Лишает всякой надежды? – Вроде того. Значит, ты уже тогда понял, что будешь «играть на два поля»? – Нет, это я понял, когда увидел в клубе потрясающего мужика с настолько классной задницей, что сам Харрисон Форд с его хлыстом и шляпой на его фоне показался глупым мальчишкой. А потом этот идеальный мужчина повернулся и… – Джеймс развёл руками, – Вот мы и здесь. – То есть, ты мало интересовался мужчинами? – Честно говоря, не думаю, что я вообще интересуюсь мужчинами, – Стив открывает рот, так что он спешит добавить: – Кроме тебя, естественно, ты реально заводишь, а вот другие мужчины, ну, они просто мужчины… *** Когда Роджерс научился так сосать? Джеймс ударяется спиной о входную дверь квартиры, когда на лестнице уже стучат шагами преследовавшие их от самого ресторанчика папарацци. Он крайне сочувствует этим мужчинам, вынужденным бежать, ехать на автобусе, а потом пытаться успеть за ними в метро, и одновременно радуется, что кроме привлечения внимания Стив умеет ещё мастерски от него прятаться. Он вслушивается в приглушённые переговоры «охотников за личным», и старается не слишком громко стонать, однако ему так горячо, так узко, так сладко и так невозможно хорошо, что остаётся лишь кусать собственные пальцы, надеясь на скорое завершение этой своеобразной пытки. Когда-то в юности прятаться в чужой спальне, пока за стеной переговариваются родители, а потом – держать зубами край подушки, чтобы не выдать себя, было даже интересно. Но теперь становится очевидно, что игра не стоит свеч: в лучшем случае вся страна просто узнает, что её «идеальный герой» – гей, в худшем же тему будут полоскать на первых полосах до Рождества, и они оба не смогут высунуть нос за порог квартиры. А у «Озорных Кабачков» только стало неплохо с финансами, так страшно просрать всё из-за слишком умелого рта… – Стив, – шепотом просит Джеймс. – Пойдём в спальню? – Тебе не нравится? – так же шёпотом спрашивает Стив и заглатывает до самого горла, словно не зная о существовании рвотного рефлекса. Брюнет может только сжать зубы и тихо заскулить от обилия ощущений. – Если хочешь чего-то другого, просто скажи, я… – Без разговоров, – командует Джеймс и, запустив пальцы в волосы, давит на затылок, входя со самых яиц, слишком резко, чисто на его взгляд, но Роджерс закрывает глаза и стонет, низко вибрируя горлом. А потом принимается натягиваться, подчиняясь чужой ладони. – Неужели тебе это нравится? – А как это может не нравиться? – удивляется Стив и, вобрав в себя полностью, лижет кончиком языка поджавшиеся яйца. Член дёргается: оргазм как никогда близко, и Джеймс оттягивает голову любовника от себя, закрывая глаза. Он ждёт, что тот поймёт и не станет… язык широким движением проходится по головке, так что сперма ударяет Стива в лицо, осыпая крупными каплями щёки, губы и подбородок. Джеймс замирает, ожидая реакции и справедливого наказания, но… – Ух ты! – собрав немного пальцами, Роджерс рассматривает чужую сперму так, словно проверяет на качество, и осторожно пробует языком. – Мне нравится, – сообщает он, и, не кончи Джеймс десять секунд назад, сейчас бы это непременно случилось. – Хочу ещё! – Что? Нет, мы не можем… Но горячий рот обхватывает головку опавшего члена и натягивается на неё снова, благо теперь для этого не требуется много усилий. Джеймс понятия не имеет, какой кайф в минете сразу после оргазма, но он позволяет любовнику творить что ему вздумается, в конце концов – тот выглядит очень довольным, облизывая остатки спермы и проходясь по яичкам самым кончиком языка. – Мне всё в тебе нравится, – выдыхает Роджерс ему в живот и притирается щекой, размазывая сперму по коже. – Ты такой отзывчивый, такой горячий. Глядя на тебя, мне иногда хочется стать маньяком, закрывающим жертв у себя в подвале. С одной-единственной, самой желанной жертвой, которой будет бесконечно хорошо. Каждый день, каждый час, пока ты не станешь зависеть от секса так же, как и я. – А ты зависим? – Не от секса, но да. – От чего же? – А то ты не знаешь… – Стив откидывается на пол и выгибается всем телом, подложив руки под голову. Он выглядит как самый обычный отдыхающий на пляже, и, кажется, даже расстояние от квартиры в Бруклине до берега моря, его не смущает. – Я завишу от тебя, во всём, что ты делаешь, вижу твой отпечаток. Это как клеймо, словно кто-то поставил отметку «Джеймс Бьюкенен Барнс» огромными светящимися буквами. Я накупил столько футболок «Озорных Кабачков», что они заняли целую полку шкафа, и ложился в них спать, представляя, будто украл у тебя. Я таскал ваши фирменные магнитики с собой по свету, оставляя в каждом отеле в надежде, что однажды ты станешь настолько популярным, что будешь мелькать в каждом телевизоре. У меня в плеере записи твоих репетиций, которые вы иногда тут устраиваете, полный плейлист «Озорных Кабачков» и немного «ночной страсти», где ты рычишь и стонешь, хотя последнее, конечно, в отдельной папке, чтобы никто не увидел и не узнал. Я так хочу тебя, что любая твоя вещь ассоциируется с тобой самим и сразу становится безумно важной. Джеймс не знает, как реагировать на откровения такого рода: он ещё никогда не сталкивался со сталкерами, настолько увлечёнными его скромной персоной. Скорее, это было похоже на преследования обманутых девиц… Роджерс наверняка входит в категорию «окончательно поехавших», которых закрывают в специализированных больницах до выздоровления, но и потом не упускают из виду. Но думать об этом неприятно, ведь тогда получается, что Джеймс ничем непримечателен; дело в поехавшей голове Стива… Ой, ну, конечно, всё в порядке, это просто нервы, Сара в больнице, их отношениях чуть не рухнули в самом начале пути… – Однажды я увидел, что у тебя из пакета на лестницу выпала футболка, – шепчет Роджерс. – Я подобрал её и почти неделю дрочил на твой запах. – Ничего, – Джеймс не может точно разобраться, кого он уговаривает, себя или собеседника, но кого-то из них точно. – Всё в порядке, это всего лишь жажда человеческого тепла. – А ещё у меня на музыкальном табурете круг от члена на присоске, потому что я трахаю себя под твои стоны через стену каждый божий день… *** Джеймсу требуется несколько минут на то, чтобы проржаться, потом – ещё десяток на то, чтобы поверить, и, наконец, они оказываются в квартире Стива перед выставленным на свет божий «музыкальным табуретом». Сам по себе табуретик довольно интересный: три бодрые ножки, соединяющиеся в одну, крутящийся элемент, позволяющий регулировать высоту и бодренький розовый член, прилепленный ровно посередине. – То есть, ты… вот этим обычно занимаешься, пока я… Стив кивает. Джеймс одним пальцем трогает головку фаллоимитатора, чуть прожимая её, и отпускает, внимательно наблюдая за тем, как задорно качается резиновая хрень длиной явно больше его собственных шестнадцати сантиметров. Обойти эту игрушку он может разве что в толщине, да и то – не факт. А уж когда, повинуясь крохотному пульту в пальцах Роджерса, член вдруг начинает вибрировать, раскручивая головку, Джеймс боязливо отступает на шаг назад. Такие вещи он до этого видел разве что в порно, да и там старался особо не заострять внимание, предпочитая пялиться на сиськи. А Стив, вон, пошёл и купил, неудивительно, что он быстро перестал стесняться своих желаний. – Получается, ты играешь на инструменте и параллельно управляешь… этим? – Нет, у него есть чёткая программа, рассчитанная на двадцать минут, хотя обычно я кончаю раньше. На случай «затяжной тренировки» у игрушки есть обучаемый ИИ, она вполне в состоянии проанализировать предыдущие использования режимов и написать новый, специально для меня. – ИИ? У игрушки? – Ага. Нет, Роджерс точно чокнутый. В край, настолько окончательно, насколько это вообще возможно. Джеймс отводит глаза от члена, который принимается то удлиняться, то резко укорачиваться в размерах, словно напрашиваясь на то, чтобы кто-нибудь засунул его в задницу. «Кто-нибудь» обнимает брюнета за плечи, мешая отойти ещё дальше от жужжащего устройства, и предлагает: – Я могу его выкинуть, если хочешь. – А можешь просто убрать? – честное слово, Джеймс даже не представлял, что может звучать настолько жалобно и неуверенно. – Я просто… – Да, всё нормально, я понимаю, – и, обхватив рукой у самого основания, Стив с резким «чмок» отрывает его от табурета, что-то колдуя с пультом. – Хочешь кофе? – Хочу домой, – шепчет брюнет и уже громче добавляет: – Со сливками и сахаром, и печеньки не забудь… *** – Хочешь трахнуть меня? Джеймс давится чаем. Ощутимо так давится, наверняка смертельно, если бы большая сильная ладонь не ударила пару раз по спине, помогая снова начать дышать. – Прости, прости, я снова не вовремя со своими вопросами, просто… – Стив комкает в руках вышитую салфетку и страдальчески заламывает пальцы. – Ты такой красивый, что я не могу просто не думать о сексе. – Я всего лишь хотел спокойно попить грёбаный чай… – хрипит Джеймс и, только получив ещё пару ударов, окончательно возвращает способность говорить. – Вот скажи мне: зачем? Зачем ты всё это устроил? Рассказал кто ты, организовал ресторан, потом ещё эту дурацкую демонстрацию устроил… – В отношениях важна честность, – поясняет Роджерс и наполняет перевёрнутую чашку новой порцией чая. – Теперь, когда ты больше знаешь о моих сексуальных увлечениях, между нами уже не будет прежней напряжённости. – Можно подумать, ДО того, как я увидел твоего «резинового друга», между нами всё было прям зашибись, – Джеймс зло отряхивает футболку от капель и, кое-как успокоившись, предлагает: – А ты не мог бы говорить эти «внезапные как удар битой по затылку» фразы не в лоб, а как-нибудь более мягко, что ли? А то у меня сердце не бессмертное, однажды оно не выдержит… – Не волнуйся, мистер Стерман – отличный кардиолог, он тебя вылечит, – заявляет это чудо и тянется через стол, чтобы убрать с плеча собеседника невидимую пылинку. – Так как насчёт секса? – Прямо сейчас? – А почему нет? «Потому что это как минимум безумно, и как максимум – так же?» – думает Джеймс, и, опасаясь очередного внезапного открытия, немного отодвигается от стола. Если раньше всё казалось просто странным, то после последних открытий стало даже пугать. «Мистер Совершенство» оказался не таким уж и совершенством, а любящим вибратор в заднице сталкером, который больше десяти лет следил за ним через дверной глазок, дрочил на случайно обронённую вещь и записывал доносящиеся через стену стоны случайных баб, которых Джеймс приводил домой почти каждый вечер. И ни разу с момента ссоры не показался на глаза, словно специально высчитывая время ухода и прихода, чтобы не столкнуться нос к носу. Наверно, Джеймсу надо сейчас сказать что-то милое, а потом переехать на другой конец страны, порвав со старой жизнью, жить где-нибудь в лесу и заниматься лесничеством, надеясь, что его никогда не найдут. Но он тем отличался от окружающих, что никогда не отступал без боя или хотя бы первичного столкновения. – Потому что это странно. Ты – странный, всё что между нами творится – странно. Что вообще происходит? И он ждал момента, когда Стив, если он серийный маньяк, скинет маску, показывая своё истинное лицо, или рассмеётся, ничего не понимая, если просто псих. Или, на крайний случай, достанет нож. Потому что такое поведение развязало бы Джеймсу руки, позволив не только прикончить эти недоотношения, но получить вменяемую причину уехать на край земли. Но Роджерс вдруг краснеет, весь – от лба до кончиков пальцев рук – и опускает глаза. Такое поведение не вяжется ни с одной догадкой, и Джеймс недовольно стучит ладонью по колену, прежде чем встать. – Знаешь, думаю, нам всё же стоит попрощаться. Если ты не в состоянии даже… – Я просто не знал, как к тебе подойти, – Стив поднимает глаза, в них решимость и какое-то злое отчаяние. – Пытался отвлечься: заводил романы, рисовал, пошёл в армию, улетел на другой конец света и сеял там «добро и справедливость», но это не помогало, а если и помогало – крайне слабо, буквально пара дней и я снова вижу тебя во сне. Не любовь, не страсть… Зависимость. Оно как болезнь, как раковая опухоль, которую никак не вырезать, и ты будешь жить, зная, что никогда не вылечишься, даже если потеряешь память. Даже тогда тебе будет достаточно одного вздоха где-нибудь в коридоре, чтобы снова стирать ладонь о член в попытках как-то заглушить жажду чужого тела, – он шумно вздыхает, прежде чем продолжить. – В какой-то момент мне стало так тяжело, что я купил инструмент и пытался играть, но это не помогало. Ты стал водить домой этих девиц, что совсем не помогало, потому что теперь я слышал твои стоны каждый день и… Прости, что рассказал про член, прости, что представлял, что ты трахаешь меня, а не очередную дуру, прости, что не нашёл ничего лучше, чем притвориться идиотом, краснеющим при слове «секс». Прости, но я ничего не мог придумать, когда пришло время сказать правду! – Стив закрывает горящее лицо руками, рвано дышит, молчит и, кажется, всхлипывает: – Как бы ни было тяжело хотеть тебя, сознаваться в этом оказалось ещё тяжелее. Прости меня, Джеймс, но я с ума схожу и просто не знаю, что делать. Ох… видно, я и правда тронулся, раз решил попытаться изменить свою личность. Разумеется, старая вылезла, и ты всё понял, это было элементарно. Ты… ты прости меня, ладно? Только не избегай и не обижайся, потому что если я не смогу тебя видеть, это будет полный пиздец… Джеймс смотрит на человека напротив и ощущает себя последним говнюком, уже во второй раз за день. Если подумать, это его личный рекорд. Конечно, некоторые моменты ещё требуют обсуждения, да и правила их начавшимся с полного ковша лжи отношениям не помешают, но в остальном всё довольно неплохо. Стив – не сумасшедший, а просто запутавшийся человек, у которого вместо разложенных по полочкам чувств внутри полная мешанина, где даже ему самому не разобраться. Его даже немного жалко, ведь иногда успех может ещё сильнее запутать в жизни, прибавив новых проблем. Джеймс знает, он читал много умных книг о самопознании, надеясь отыскать секрет успеха. Тот не нашёлся, зато теперь парень стал настоящим гуру по умным фразам и моментам, когда их надо использовать. К счастью, сейчас ничего такого не требуется: Роджерс относится к тем людям, которым дай только волю – сами себя до смерти забьют виной и раскаянием. А ведь у Джеймса внутри такой же ком невообразимых эмоций, он – один из многочисленных «запутавшихся», для которых мир чувств слишком сложен и тяжёл. Так что он подходит ближе и опускает ладонь на вздрагивающее плечо. – Мой ответ: да. – Что? – Я хочу тебя трахнуть…