Громче, детка!

Джеймс точно не знает, что и как надо делать, в его жизни было не слишком много ситуаций, подобной этой. Поэтому он просто смотрит на усмехающегося в чашку Роджерса, на посеревшую от злости мать, на удивлённо распахнувшую рот сестру. И на отца, никак не проявившего своих чувств. На фоне общей тишины отчётливо разносится стук часов. Одиннадцать. Подумать только, ещё всего одиннадцать утра, а он уже стал посмешищем на всю оставшуюся жизнь. И всё благодаря Роджерсу! – Как тебе печенье, Стивен? – негромко уточняет мистер Барнс, словно только что не прозвучало признание в гомосексуальности его единственного сына. – Кстати, если хочешь, Джеймс может показать, как мы отделали второй этаж. – Дорогой… – шипит его супруга, но от неё отмахиваются привычным движением головы. – Погуляйте наверху, мальчики, нам тут надо обсудить свежие новости. Это выглядит как начало очередного скандала, способного расколоть семью на два месяцами враждующих лагеря. И, как ни прискорбно это признавать, Джеймсу совсем не улыбается оказаться в центре «боевых действий», да и Стив поднимается, мягко обнимая за талию и увлекая за собой. – С ума сошёл, Роджерс?! – шипит на него брюнет, стоит им оказаться на втором этаже, отделёнными пятнадцатью ступеньками от гостиной со звучащими всё громче вскриками матери. – Что ты устроил? – Мне не понравилось твоё вчерашнее поведение, – жмёт плечами тот и тычет пальцем в фотографию. – О, сколько тебе тут? – Четыре. И это Бэкка. – Прошу прощения. – А за сказанное минуту назад ты извиниться, значит, не хочешь? – Вчера ты вёл себя крайне некрасиво. – И поэтому ты решил разрушить мою семью?! – Ну, рано или поздно нам бы всё равно пришлось им сказать… – Если так посмотреть, то мне рано или поздно придёт в голову засунуть член тебе в задницу, так почему бы не сделать это прямо сейчас?! – Я не против. Смазка нужна? Джеймс давится воздухом. Роджерс напротив выглядит вполне серьёзно и, чтобы хоть немного успокоиться, приходится отойти подальше, задвинуться в самый угол и обнять голову руками. Она по-прежнему гудит, но теперь это уже не является важнейшей проблемой. И всё благодаря Роджерсу и его длинному языку! – Не зря я держался от тебя подальше, – наконец выдыхает Джеймс. – Это всё было ошибкой. Только лишних проблем нажил. Ты, конечно, тупица, но всё же главный идиот тут я, мне и отвечать. Ты это… – он машет рукой в сторону лестницы: – Беги, пока она не завелась достаточно, чтобы поднять крик. Я попробую как-нибудь отмазаться, типа «мы пошутили», «на самом деле мы не такие», «было же смешно», и прочие «ха-ха»… – он поднимает глаза, когда горячие руки принимаются гладить по голове. У Стива на лице паника пополам с виной – смертельное сочетание для кого-то типа Роджерса. – Ты не виноват, это всё из-за моей собственной глупости, тебе надо… – Я никуда не пойду, – чеканит Роджерс. – Я не хочу уходить. Я люблю тебя! – Хреново ты, как я посмотрю, это показываешь. Со стороны вообще больше на ненависть смахивает, – отбросить чужую руку тяжело, но Джеймс справляется. Косится на лестницу, прислушивается, но в гостиной подозрительно тихо. – Судя по всему, или смертоубийства не намечается, или отец пошёл за ружьём. Лучший момент для побега. – Я же сказал, что не уйду! – У тебя нет выбора: вали! – шипит парень. – Может, я и полное дерьмо, но испортил всё ты, со своей никому ненужной правдой и желанием «быть честным и правильным»! Всё кончено, Роджерс, ты сыграл хорошо, очень хорошо, лучше всех: костюм подошёл, грим удивительный, интонация подобрана безукоризненно, а вот слова были не те! – Джеймс, я… – Да-да, «ты не хотел», «это было не специально», «я просто неправильно понял», старая как мир история! Пожалуйста, уйди, пока я тебе не врезал, бесишь! – Но я этого и хотел! – Чего? Моей социальной смерти? Поздравляю, я теперь бездомный одиночка без возможности куда-либо приткнуться! Это как-то фигурировало в изначальном плане? – Я всего лишь собирался тебя разозлить, – схватив его за руки, шепчет Роджерс. – Мне казалось, что, если открытость и размеренность не сработали, то злость точно поможет! – Чему она должна помочь? – Нашему сексу. Джеймс выдыхает, медленно и сильно. Так, как советуют психологические книги, направленные на управление гневом. А потом вырывает руки из чужой хватки и разворачивает Роджерса лицом к стене, прямо между комодом и окном, вынуждая опереться руками меж искусно расположенными на ней фотографиями. – Что ты… – Заткнись, мать твою, или я за себя не отвечаю, – шипит Джеймс и, расстегнув на начавшем сопротивляться любовнике штаны, рывком стягивает их к коленям. – Ты хотел меня разозлить, ты меня разозлил. Ты хотел, что я тебя трахнул, я тебя трахну. И только посмей после этого пикнуть насчёт «лучшего для постели», понял? – тот мелко кивает, а брюнет довольно хмыкает, обнаружив торчащую из задницы пробку. – Ого, да я смотрю, ты прямо подготовился. Здравствуй, дорогуша, – он стучит пальцами по основанию и, услышав тихий стон, резко тянет её на себя, вытаскивая. Блестящая от смазки, она отлично вписывается в обстановку, и, поставленная на комод, выглядит как его полноценная часть. – А теперь я собираюсь тебя отодрать. И только попробуй заверещать – сюда все сбегутся! Внутри у Роджерса совсем не так туго, как было раньше. Видимо, пробка поработала на славу: ощупывая стенки, Джеймс обнаруживает припухший узелок, от прикосновения к которому любовник вздёргивает задницей, подставляясь. – Прямо как течная сука, – комментирует это парень и, расстегнув ширинку, вытаскивает член. – Настолько хочешь секса, что даже разрушил мою жизнь? – Я не хотел… – Молчать! Тут я говорю, ты уже норму на сегодня выдал! – от опустившейся на ягодицу ладони Роджерс вздрагивает, но звук выходит совсем тихим и вряд ли достигает ушей собравшейся внизу семьи. – Осторожней с фотографиями, мама ими гордится! В первую секунду мышцы обнимают его слишком свободно, и Джеймс даже вспоминает Шемилу, интерес к которой был потерян на третьей минуте секса. Но потом любовник вскидывает бёдра, сжимаясь на члене, и, шумно дыша, подаётся назад, насаживаясь до конца, и от желания закричать сводит внутренности. Не в силах остановиться, он долбит сладкое нутро, утопая в чужом жаре и, кажется, причиняет реальный вред. Но Роджерс молчит, только вскидывается навстречу каждому движению, скользит руками по стене и скулит на одной ноте, почти хаотично дёргая пальцами. Держа за задницу, Джеймс практически натягивает его на себя, в какой-то момент переставая соображать. И они валятся на пол в коридоре, Стив – утыкаясь лицом в ковёр, а он сам – прихватывая зубами по-женски изящный затылок. И продолжают, пока не становится так нестерпимо хорошо, что Джеймс кончает, сжав челюсти до кровавых капель под зубами и старательно сдерживая крик. Он выплёскивается внутрь самого желанного на свете тела и ещё несколько раз рвано дёргается, больше для собственного удовлетворения, чем для какого-то эффекта. А потом приходит в себя и, подскочив, хватает пробку. Роджерс издаёт удивлённый стон, когда его затыкают, запирая подтёки чужой спермы внутри. – Это тебе, чтобы помнил, – сообщает Джеймс и хлопает любовника по ягодице. – Приводи себя в порядок и спускайся, на обед печёная курица… *** За обеденным столом по-особенному тихо. Джеймс пилит оказавшуюся почти деревянной курицу и мрачно думает, что в последний раз мать так долго молчала, когда повредила передний зуб и стеснялась открыть рот. Но и тогда она уже через полчаса принялась назидательно указывать пальцем и выразительно мычать. Сейчас же – лишь зло блестит глазами и старается не смотреть слишком часто на Роджерса, которого, как «дорогого гостя», устроили в мягком кресле напротив главы дома. Стол был накрыт ещё до их прихода, так что теперь всё выглядит так, словно семейство Барнсов принимает их отношения, признавая Стива частью семьи. Хотя из всех родственников Джеймса к событию проявила хоть сколько-нибудь добродушный интерес лишь Бэкка, и та от глупости и малолетства. – Это тимьян? – неожиданно подаёт голос Роджерс, и у матери дёргается щека. Крайне показательно дёргается, словно она собирается закричать. Но то ли у Стива не все дома, то ли он слишком плохо разбирается в людях – эффекта данный жест на него не производит вообще. – Или какая-то особая смесь? – Смесь, – шипит женщина и, бросив вилку в тарелку, пулей вылетает из-за стола. Джеймс думает, что отец непременно кинется её успокаивать, но тот спокойно продолжает есть. Хотя по одной его чуть скованной позе уже ясно – просто так «новый факт» оставлен не будет. Как и предсказывалось, «важный разговор» начинается не сразу, для начала обе стороны выпивают по бокалу принесённого Роджерсом вина, хвалят обед, почти церемонно обмениваются мнениями о погоде и ненадолго замолкают. – Стивен, как ты видишь своё дальнейшее будущее? – начинает мистер Барнс через пять минут, когда бутылка уже почти пуста, а раздражённый грохот, свидетельствующий о том, что его жена спускает пар, хлопая ящиками на кухне и бросаясь тарелками, окончательно стихает. – Вы собираетесь остаться в стране, или намерены покинуть её? – Вообще, в начале года думал уехать в Германию, но теперь планирую остаться с матерью. Возможно, куплю небольшой домик где-нибудь рядом, или построю по собственному проекту. В любом случае уезжать далеко в ближайшие годы не собираюсь. – Хорошо, – кивает мужчина и указывает Бэкке глазами на дверь. – Деточка, помоги матери успокоиться, нам нужно немного времени на мужской разговор, – и, когда она уходит, сразу переходит к сути: – Не скажу, что я в особом восторге от перспективы ждать внуков ещё десять лет, а моя жена – так вообще в священном ужасе перед тем, насколько спокойно вы двое себя ведёте. Но, к сожалению, мир меняется, а вместе с ним и нормы поведения. Во времена нашей молодости любить мужчину было не просто странно, это не одобрялось обществом и в отдельных случаях преследовалось законом. С другой стороны, в те годы и быть «вольным музыкантом», перебивающимся мелкими заработками, считалось неприличным и безответственным, а сейчас многие молодые люди могут позволить себе вообще не думать о будущем… – Отец, не начинай… Джеймс ждёт, что отец привычно вскипит, прикрикнет на него или, в конце концов, погрозит кулаком, но тот лишь укоризненно качает головой, тяжко вздыхает и продолжает всё тем же выматывающе-размеренным тоном: – Я не одобряю ваш союз, даже более того – при одной только мысли, что кто-то может иметь наглость трах… – мужчина резко замолкает, но потом находит в себе силы снова заговорить: – …поиметь моего родного сына, у меня внутри всё кипит. Но и что-либо изменить я тоже не в силах, поэтому считаю реакцию твоей матери как минимум глупой и бесперспективной, – он делает небольшую паузу, хотя Джеймсу уже и так всё понятно: не в силах выдать хоть что-то внятное, мать свалила «почётную обязанность» выразить общее мнение на мужа, а тот, не найдя подходящих слов, выдавливает из себя чушь, приукрашенную хитрыми словами из новостей. Мысль о том, что отцу также тяжела ситуация, почему-то помогает с ней смириться. – Я не стану рассказывать вам ничего о мерах предохранения или болезнях, попрошу только быть внимательнее друг к другу. Если уж традиционный союз частенько становится заводом по производству проблем, то сколько их может быть, когда речь идёт о двух мужчинах… – мужчина улыбается. – Возможно, я никогда не смогу это принять, но… – он разводит руками, – …всё равно рад, что Джеймс, наконец, нашёл кого-то себе по душе, – и тут же добавляет чуть тише: – Хотя, честно говоря, никогда не думал, что его привлекают члены… Уже одеваясь, в тишине, потому что мистер Барнс никогда не был особо многословен в прощаниях, Джеймс вспоминает о потенциальной проблеме, которую они почему-то не обсудили и поворачивается к отцу: – Слушай, а что насчёт квартиры? Понимаю, что это звучит отвратительно, но у меня просто нет других вариантов, кроме как жить в фургончике группы, если вы меня выгоните… – Квартира твоя, пока Бэкка не решит вернуться в город, – прямо отвечает отец и грозит кулаком: – Только попробуй хоть что-то там переделать – шею сверну! Дождавшись, пока Роджерс выскочит за дверь, Джеймс подходит ближе и шёпотом начинает: – Пап, насчёт «поиметь твоего сына»… – Если думаешь, что я совсем идиот, можешь считать себя инопланетянином, – ухмыляется мужчина. – Никто не может оставить след от зубов на загривке, подставляя задницу. В такси Роджерс не перестаёт ёрзать. И, хотя они договаривались заглянуть по дороге домой к Саре, машина останавливается у их дома. Джеймс вскидывает глаза, но выскочивший блондин уже расплачивается с водителем, показывая ему как куда-то проехать. Пока он вылезает, Роджерс успевает оказаться рядом, притереться к боку, уткнуться носом в волосы и только когда в ногу упирается твёрдый член, Джеймс вспоминает, что не дал любовнику возможности кончить. Происходящее сразу начинает играть новыми красками. Он думает о том, насколько зол на Роджерса и хочет ли доставить ему ещё неудобств сверх уже принесённых, но никак не может прийти к разумному решению. С одной стороны, тот оплошал. С другой, Стив никогда не давил на него и ни к чему не принуждал, всегда старался чутко улавливать душевное состояние и решать проблемы ещё до их непосредственного наступления. А ещё он чуть не лишил Джеймса семьи. – Как ты смотришь на то, чтобы зайти в гости? – предлагает Роджерс на лестнице, игриво поводя бровями. – Мы могли бы… – Не думаю, что это хорошая идея, – обрывает попытку перевести всё в секс брюнет и обгоняет, направляясь к своей двери. – До скорого. – Когда мы снова встретимся? – Когда я решу. – Ублюдок! – доносится ему в спину уже через закрытую дверь, и чей-то кулак лупит стену рядом с косяком. Роджерс ещё пару минут топчется в коридоре, наверняка привлекая внимание соседей выплёскиваемыми ругательствами, но в конце концов хлопает дверью… *** Роджерс ведёт себя тихо. Если подумать, даже слишком, особенно – для человека, которого оставили без разрядки после безумного секса. Осмысливая ситуацию в доме своих родителей, Джеймс понимает, что именно «безумным» и можно назвать его порыв оттрахать любовника на полу узкого коридора второго этажа, куда в любой момент мог кто-то сунуться. И, несмотря на вполне очевидный план Стива, подобного «завершения игры» даже он не заслужил. Так что, едва услышав первые аккорды фортепиано, Джеймс подрывается с места и выскальзывает в коридор. Ему приходится минут десять звонить, прежде чем за дверью кто-то приглушённо стонет и на пороге оказывается побледневший Роджерс со стоящими дыбом волосами. – Я за солью, – извещает он наверняка прильнувших к глазкам соседей и оттесняет любовника плечом, без предисловий затаскивая его в квартиру. – Пошли, есть дело. В квартире слишком жарко для этого времени года, так что первым делом Джеймс распахивает в спальне окно. Потом задвигает музыкальный табурет под инструмент и направляется на кухню, где несколько минут копошится в банке с пакетиками чая, выбирая что-нибудь не слишком хитрое, щёлкает чайником и, наконец, появляется в дверях, мрачно осматривая простоявшего всё это время посреди прихожей Роджерса. – Прости, – коротко говорит Стив и, подняв глаза, обнимает себя руками. – Я правда не хотел вмешивать твою семью. Ты имел право напиться и говорить всё, что придёт в голову, ведь я сильно опоздал, отнял столько твоего времени, а потом ничего не дал взамен. Так что… я не должен был такого вытворять. – Не должен, – отвечает ему Джеймс и, щёлкнув выключателем, бросается вперёд. Любовник дёргается, когда его сгребают в охапку, почти силой утаскивая в спальню, пытается сопротивляться, но скользит по полу вместе с глупым вышитым ковриком и падает на кровать. – Но я тоже не должен был делать многое из того, что вытворил, – извещает его брюнет и дёргает в разные стороны полы халата, надеясь на… – Бинго! – член Роджерса стоит так, что, удивительно, как тот ещё способен мыслить. Джеймс наклоняется к нему, почти утыкаясь носом, распихивая длинные ноги плечами и на пробу касаясь головки кончиком языка. – Прости за то, что между нами произошло, происходит и, вероятно, произойдёт в будущем. Ещё с первой проведённой вместе ночи, когда удивительно нежный член так удобно лёг в руку, Джеймсу было интересно, насколько его идеальный любовник вкусный и с этой стороны. Теперь, целуя член по всей длине и неумело касаясь языком, он признаёт: мистер Совершенство нравится ему и так тоже. Наверно, даже чуточку больше, чем задницей. Размазав солоноватый вкус на языке, он впервые в жизни обхватывает головку чужого члена губами. Роджерс стонет, вцепляется в простыню, что-то шелестит на самой грани слышимости, пытаясь то ли свести ноги, прикрываясь, то ли податься вверх, погружаясь глубже. Так и не определившись, он замирает. Джеймс прижимает его бёдра ладонями к кровати, осторожно пропуская в рот. И тут же спрашивает себя, о чём он думал раньше: достоинство Стива слишком велико, дышать с ним внутри не представляется возможным, из глаз тут же начинают течь слёзы, а когда головка утыкается в горло – становится горько и неприятно, а ещё накатывает сильная тошнота. Но всё равно удержаться от того, чтобы хотя бы попробовать втянуть как можно глубже, не удаётся. – Знаешь, если ты всегда так будешь извиняться, я не против ссориться почаще, – выстанывает сверху любовник и выгибается в спине. – Ты чудесный, ты знаешь это? – Я не настолько хорош, как ты думаешь, – выпустив член, Джеймс ещё несколько раз его облизывает и забирается сверху, по дороге распихивая снова попытавшиеся свести полы халата руки. – Не закрывайся, ты красивый. Настолько, что, когда я в первый раз тебя увидел, не смог взгляд отвести. – П-правда? – задыхается Стив и, стоит провести пальцами по шее, покорно отворачивает голову, подставляясь под рой мелких поцелуев. Джеймс скользит губами по идеальной, будто из мрамора выточенной скуле, оглаживает мелко подрагивающие бока, гладит кожу плеч, всем телом ощущая физическую мощь любовника. – Да, – шепчет он, расстёгивая ширинку. – Я даже сначала поверить не мог, что подобное совершенство вообще существует, смотрел и смотрел, смотрел и смотрел. А потом к тебе подкатил этот тип… – Морти, – улыбается Роджерс. – У нас с ним был короткий роман, очень давно, когда я ещё только пришёл из армии, но парень до сих пор считает, что может на что-то рассчитывать. – Я в любом случае хочу его задушить, – у Джеймса внутри всё горит огнём. – Даже не знал, что так бывает: хотеть человека настолько, чтобы злиться от одного только упоминания… – он кусает любовника за мочку уха, тянет зубами, рычит, трётся членом о чужой, вырывая очередной стон. – Знаешь, как я тебя первое время называл? – Как? – Задница. «Мистер Задница». В честь самой выдающейся части тела, так сказать. – Это… немного грубо. – Уж как есть, детка, как есть. – Я не… – Именно она, – Джеймс чуть отстраняется, ещё сильнее разводит ноги и прислоняет головку члена ко входу. – Или ты не хочешь быть моей деткой? Что, мне убрать член в штаны и отправиться в клуб искать себе девочку? Ты на это намекаешь? – он выгибает бровь. – Видимо, мы с тобой друг друга немного не поняли: детка – это тот, кому я хочу доставить удовольствие. Секс, завтрак, помощь – только для детки. Всё ещё не хочешь быть моей деткой? – Я… – наверное, сложно быть серьёзным, когда в тебя медленно проталкиваются, на ходу чуть меняя угол в поисках идеального положения. Роджерс держится на удивление хорошо, даже показательно хмурится на каждое «детка», которое Джеймс специально произносит нараспев, поигрывая им на языке. Но, стоит сделать резкое движение бёдрами, въезжая до конца, как Стив теряет всякий контроль: притягивает к себе, впивается пальцами в спину, приподнимает задницу и выдыхает: – Да, хочу быть твоей деткой… И Джеймс трахает его, кусая за горло, удерживая зубами и бёдрами, вынуждая скулить от удовольствия и просить ещё. Он не то чтобы хорошо разбирается в однополом сексе, но оказывается, что для него действуют те же правила, что и для обычного. Улавливать перемены поведения партнёра и отзываться на них, отделяя «положительные» реакции от «отрицательных» может быть вполне достаточно, если партнёры сильно нравятся друг другу. Поэтому Джеймс просто проверяет, подходит ли к их ситуации его прежний опыт. Оказывается, что Стив тоже взвизгивает, если сделать круговое движение бёдрами, а потом чуть ускориться, а вот кусание за соски не выносит. Зато вылизывание любой части тела приводит его в неописуемый восторг, во время которого Роджерс сжимается на члене и краснеет красными пятнами по твёрдой груди. Джеймсу нравится щупать его, приноравливаясь к новым ощущениям, привыкая к тому, что раньше бывшее мягким и упругим, теперь – плоское и мускулистое, а вместо ласковых тонких пальчиков – крепкие горячие ладони. Разумеется, за один раз на другой пол не перестроишься, но, откинувшись на кровать рядом с судорожно дышащим любовником, брюнет думает, что вполне мог бы остаться с этим человеком навсегда. Просто потому, что так хочет, и причины… Кому они вообще нужны? – И что теперь? – тихо спрашивает Роджерс, отведя глаза: – Посадишь меня в такси и попросишь водителя покружить по району, а потом сменишь клуб? – Ни в коем случае, – улыбается в ответ Джеймс и наваливается на испуганно вздрогнувшего любовника, подгребая его под себя. – Ты мне нравишься. Познакомимся? Я – Джеймс, пою в «Озорных Кабачках», а ты… – Стивен Грант Роджерс, – немного потеряно шепчет Стив. – И я… художник. – Надеюсь, ты рисуешь не обнажённую натуру, потому что я физически не в состоянии долго находиться в одном положении. Они лежат в тишине несколько долгих минут, прежде чем Роджерс, которому всегда неймётся, наконец, подаёт голос. – Думаешь, мы сможем так, словно всё нормально? – Ни в коем случае. Мы же сумасшедшие, как у нас может быть это твоё «нормально»? – Джеймс смеётся и втягивает любовника в поцелуй. – У нас всё будет очень, очень, очень хорошо…