Джонни, Джонни

      Снится мне это или нет — но в полудрёме я ощущаю, как под мой плащ залезают осторожные проверяющие руки. И я откуда-то знаю, что среди них есть руки Лошика. Робкие, жадно дрожащие от чуда прикосновения, и такие трогательно-неуклюже-девственные. Перепрыгнуть барьер между сном и явью, чтобы проверить правильность догадки — немыслимо для мозга. Вслепую, наощупь — я зажимаю чужую ладонь между своих ног и продолжаю спать, а если точнее — дремать и бредить, ибо заснуть в таком «перемкнутом» состоянии невозможно… Неизвестный держится с рыцарственной неподвижностью — то ли пытаясь сойти за неодушевлённый предмет, то ли страшась спугнуть счастье.       (Стереть, что ли, этот абзац. Известно же, что ни мужчинам, ни женщинам такое не нужно. Мужчина предпочитает прочитать, как «она выгнулась в глубоком оргазме и страстно застонала», женщина — сочтёт более милым, если ладонь незнакомца окажется подоткнута под щёчку. Лично я выбрала бы исход, при котором оргазм приходит ко мне во сне, и я просыпаюсь, гадая, правда ли рука соблазнителя существовала. Но всё это грешило бы против правдоподобия. Истина в том, что я просто проспала пару часов с чьей-то ладонью между ляжек, которую потом незаметно вытащили, и, ах, да, под мою одубевшую голову что-то мягкое подложили — спасибо, братья, спасибо, сёстры…)       А ближе к четырём часам меня расталкивают.       Светит сквозь перистые облака неяркое послеполуденное солнце, поезд замедляет ход, игроки собирают рюкзаки и сумки. Из пассажиров в вагоне — никого, кроме нас, «жертв ненаучной фантастики». Пробегает, не обращая ни на кого внимания, один из мастеров, в сторону локомотива. Моё тело — радует меня на удивление славным самочувствием… Ну, то есть, не фейерверк, но после бурного дня, отвратительного первосекса и отдохновения на жёсткой железнодорожной скамье можно было ожидать геенновских мук и чертей с вилами — в каждом суставе, в каждом сухожилии и кусочке родного мяса.       Поезд приближается к станции. Но странно. Такое впечатление, что он просто катит по инерции, неуправляемо и неторопливо теряя скорость. За окном — раздолбанные пейзажи, люди здесь явно жили, но предпочитают больше этого не делать. Впрочем, их отсутствие — скорее, плюс. Никого нет — значит, мы точно будем избавлены от внимания цивилов, обычно — недружелюбных ко всему, что нестандартно и неподстрижено.       Наконец, раздаётся удар и скрежет, вагоны грохочут, все, кто стоял — падают с ног. Впереди — видно белое и роскошное здание станции. Перрон чуть выше самих рельс. Поезд совершенно тих. Никакого звука двигателей. Двери тоже не открываются, но не сопротивляются открытию палками, что мы и делаем в нескольких вагонах по инициативе ведущих. Выходим вереницей, под звон кузнечиков добираемся до здания станции. Ах, какой воздух! В электричках всегда — хотя бы чуточку воняет, и сердце заходится от радости, когда сходишь на открытые пространства где-то далеко за городом. Кто-то замечает, что над электричкой нет провода — так что непонятно, как она сюда добралась вообще. Мастера, как ни в чём ни бывало, прямо на перроне открывают «предстартовый сейшн» — включают музыку, Джонни через мегафон поздравляет всех с прибытием, расписывает «особенные и реалистичные» правила игры, подчёркивая в то же время фактор безопасности. Что бы ни случилось — следует немедленно жаловаться мастерам, стоянка которых будет находиться постоянно у реки. В конце речи Джонни то ли в шутку, то ли всерьёз, понижает тон до интимного и советует внимательней следить по сторонам: каждому счастливчику, увидившему Зелёную Дверь, или пространственную аномалию, или ещё что-нибудь порталоподобное, положен приз — в виде права немедленно уйти в эту-самую Дверь.       После объявления — выступает мастер Барин и предлагает всем, кто ещё не зарегистрировал сверхсилы и суперартефакты, сделать это. Народ выстраивается в очередь к наскоро поставленному «ларьку», где пара невольников-подмастерьев наскоро выписывает бумажки. Не похоже, чтобы они хоть что-то кому-то запрещали. Это вызывает конфликты и конфузы — какого-то рейнджера отогнали толпой аж на соседние рельсовые пути и честят за то, что тот «выбил» у мастеров десятихитовый меч, способный сразить даже древнего дракона одним тычком. Какой-то начинающий бард, стоя в одиночестве, страдальчески убеждает расходящихся от него сотоварищей, что песни, подчиняющие слушателей с первых нот — это более чем нормально, они ничуть не ломают баланса игры и планов окружающих. По мере накопления количества неурядиц, мастеров начинают донимать вопросами. Джонни снова берёт мегафон и объясняет, что «игра — особая, поэтому коллизии в ней могут решаться на двух уровнях, игровом или пореаловом, по желанию и возможностям участников». Совершенно непонятно, что он имеет в виду, но звучит обалденно убедительно, и заставляет надеяться, что всё решится на ходу. Мне заверять как будто, пока нечего, поэтому я стою в стороне, с такими же, кушаю чей-то домашний бутерброд и запиваю его диетическим спрайтом. Слышу краем уха, как Джонни предлагает всем, кто по какой бы то ни было причине раздумал играть, воспользоваться последним шансом уехать.       Неожиданно у локомотива электрички начинается какая-то суета — кто-то добрался до лобового стекла и заглянул внутрь. Джонни тут же широким шагом срывается туда, и, вальяжно заложив пальцы за пояс, покачиваясь на месте, интересуется, в чём дело.       — Кабина пуста! — сообщают ему.       — И что?       — Как электричка поедет обратно?       — И в самом деле… Ну-ка, кто не сел — все отойдите в сторону! — Джонни подходит к трапу первого вагона и с грохотом бьёт по нему мыском берцы, — Давай отсюда, падла! Проваливай! Домой, тебе говорят! Пошла! Пошла! — с каждой фразой удар всё сильнее и оглушительнее, я вижу, как металл рамы слегка прогибается от атак хулигана. Неожиданно по вагонным сцепкам проходит волна скрежета. Мёртвые двигатели нехотя заводятся, электричка шипит и рычит… И неторопливо отходит от перрона. Смельчак, сидевший на лобовом стекле, панически спрыгивает, его лицо бледно, он молча смотрит на героя-мастера, который вот так, запросто, прогнал огромный механизм, словно шелудивую шавку. Электричка разгоняется медленно — при желании, ещё метров сорок её можно догнать. Но затем скорость поднимается до крейсерской, и через полминуты поезд, засвистев, исчезает за далёким поворотом путей.       Мастера предлагают направляться на полигон, размещаться и веселиться — первый вечер посвящается заезду и празднеству. Настроение у народа отличное, даже над жутковатым «прощанием с электричкой» — подшучивают. Никто, разумеется, не уехал, кроме мамы с маловозрастным мальчиком и какой-то интровертной девушки. Девушек — мало. Отмечаю, что большинство из них одето хотя и по-ролевому, но куда скромнее меня… Хотя, нет, одна, на дальнем краю — полуголая, кудрявая, живая, как горящий уголёк, с бодиартом по всему торсу — белая краска поверх чёрной… Великий Эру, да она же топлесс! Я напрягаю зрение, чуть подсаженное за два институтских курса, но не могу найти никаких признаков бюстгальтера. Вот это номер. Во мне вскипает жгучая смесь любопытства, восхищения, завистливой ревности. И стыда. Недостойно — так привыкать и прикипать сердцем к унизительной роли, чтобы охранять её, как собака на сене. Всё-таки, я не могу успокоиться — пока не убеждаю себя, что девчонка точно не претендует на место Галадриэли. Судя по всему, она представляет Харад — Африку Средиземья, и у нас большие шансы вообще не пересечься на полигоне ввиду удалённости друг от друга. Но мне всё равно хочется приблизиться, убедиться, познакомиться… Подружиться? Да. Всё-таки, не в одиночку будем идти сквозь тернии. И тем не менее — отказываюсь от этой мысли. Слишком неудобно. Если она в глубине души стыдится своей безрубашечности, считая, что главное в её роли — другое, я её обижу, подойдя и заявив «мы похожи, потому что я тоже голая». Она сочтёт меня той-самой шлюхой, которой я и впрямь являюсь, но отчаянно пытаюсь не казаться.       Нет, не стану к ней подходить.       Народ оживляется и тянется прочь со станции вслед за подмастерьями-проводниками. Странно, но почти сразу мы входим в довольно развитый населённый пункт, с магазинчиками, строгими прямыми улицами и трёхэтажными домами выраженно-столичной архитектуры. Пересекаем его, правда, по окраине. Уже через сотню метров — начинаются заросли деревьев. Ни одного «местного» нам по пути не встречается.       Судя по всему, и то место, где мы оказываемся и располагаемся — не вполне лес. Скорее, очень запущенный парк. Здесь есть фонарные столбы — вспоминается Нарния. Палатки у меня нет — мастера отговорили брать, пообещав, что разместят у игроков. Сейчас я запоздало понимаю, что нажила себе проблемку. Чисто-женских палаток тут, скорее всего, не будет, а если я лягу с мальчиками в моём теперешнем виде, они воспримут это как предложение своего тела в оплату за гостеприимство. Впрочем, к вечеру мне всё равно придётся переодеться в тёплую одежду — у меня есть свитер, шерстяная юбка и дождевик. Не знаю, что мастера подумают на счёт «нарушения образа», но коротать в лесу голышом весеннюю ночь — требование за гранью выполнимого. Надеюсь, что дополнительный слой асексуальной одежды при ночёвке выставит необходимые границы.       Пока же я помогаю другим членам команды с кэмперской суетой — постановкой палаток, разжиганием костра, сбором лапника и варкой каши. И знакомлюсь с теми, кто по воле случайности попал в ту же команду. То, что при распределении играла роль именно случайность — никаких сомнений, поскольку между пятью персонажами, попавшими со мной «в один котёл», общего мало. Ни Лошика, ни Амадаса в списке сотоварищей не оказывается, но есть другие симпатичные личности, в первую очередь — нандо Крит, эльф-шпажист. Маленький, сумрачный, с длинными волосами цвета воронова крыла и нежным женственным лицом — он сам напоминает девушку, редко говорит, но создаёт впечатление защитника. Вскоре, как это часто бывает на играх, его перестают называть именем «Крит», окликая по национальности — «Нандо». Так более благозвучно. Я же с лёгкой руки тётушки Арэдель, негласно, но бескомпромиссно взявшей на себя роль «матери стойбища», превращаюсь в «Гэл». Иронично, учитывая игривый английский смысл этого слова… Арэдель — тоже вызывает лёгкую симпатию. Она — широкотелая, толстокостная, громкоголосая, с грудями-арбузами, и, кажется, всю жизнь занимается тем, что уверенно, даже с каким-то снисхождением к окружающим растяпам, расставляет всё по правильным местам. В общем, мечта феминизма. Сила её характера имеет, впрочем, оборотную сторону — любые новые данные в Арэдель «не лезут», она встречает их в штыки, как некий трюк, с помощью которого её, опытного и знающего себе цену человека, пытаются толкнуть на неверный путь. Обдурить. Впрочем, радует то, что Галадриэлью-конкуренткой она точно не является, ни физически, ни нравственно.       Настоящая соперница заявляется ближе к вечеру. Когда на фонарных столбах зажигаются не только лампы, но и развешенные кем-то — я догадываюсь, кем — гирлянды фонариков, на территорию лагеря врывается шатающейся походкой невзрачная девушка в одежде, напоминающей тёмную тюлевую занавеску. И сообщает тихим, «не своим», голосом, что её поселили в нашем лагере. Я уже было радуюсь, что теперь могу расчитывать на женскую палатку — ведь теперь в команде трое девушек, а то даже и четверо, если заподозрить Нандо. Как вдруг, в ответ на вопрос «как тебя зовут», новенькая отвечает: «Галадриэль!» И глядит обезумевшим взором на Арэдель, которая этот вопрос задала. А все прочие вокруг тем временем глядят на меня — интересно же, что ответит вторая участница этой пьесы абсурда.       Должна признаться, что я веду себя в ответ на эту провокацию не лучшим образом. Мне, как это называется, «сворачивает башню».       — Не в этой жизни, душечка, — отвечаю я с приклеенной улыбкой, дотягиваясь до её подбородка, — Желаю тебе в следующий раз, на других играх, сыграть твою любимую роль, но на этой — Галадриэлью буду я, понятно. Почему ты не спрашиваешь — «почему»? Настолько не уверена в себе? Ха. Я бы на твоём месте тоже ничего не говорила. Когда перед тобой — человек, знающий об эльфийстве всё. Я умею танцевать эльфийские танцы — ты умеешь танцевать эльфийские танцы? Я специально выучила синдарин и квенья, и сейчас пишу большую работу по гондолинскому диалекту. И падение Гондолина я видела. Я, правда, никогда не была Галадриэлью. Но мы дружили восемьсот лет. Я знаю её. Я могу изобразить её повадки и её опыт безупречно. А ты? Землянка. Что ты знаешь об Арде, что ты можешь о ней знать? И что у тебя есть, чтобы ты называла себя — эльфийской королевой? — беру её за руку почти заботливо.       — У меня есть… Эльфийская татуировка, — произносит девушка, слегка заикаясь от волнения, и сдвигает свой тюль с предплечья. Фонари меж тем разгораются, становится светло, почти как днём, и я замечаю в их свете на её коже свежую, ещё воспалённую, цветную татуировку — узкий серп убывающей луны, пронзённый двумя стрелами вперехлёст, — Эльфийская татуировка! — повторяет она, поднимаясь танцующим движением, и в голосе её такой надрыв, такое неимоверное внутреннее напряжение, что я понимаю — это важно, — А у тебя её — нет! — она улыбается сквозь слёзы гордой улыбкой победительницы.       — И что же это за татуировка? Почему? Почему… Почему я должна… Придавать ей… Такое значение… — спрашиваю я непонимающе и всё менее уверенно. Затем — догадываюсь. Притягиваю голову соперницы руками к своему лицу. Нюхаю. Так и есть. Улавливаю запах семени. И даже замечаю слипшиеся от спермы прядки. Прямо с мастерского «сексуального экзамена» сюда пришла, надо полагать. С деланой сестринской заботой — обнимаю пришелицу, проводя по предательским прядкам пальцем и показываю ей, — Бедняжка. Представляю, сколько тебе пришлось перенести, ради этого... Украшения на тельце…       Она выворачивается с ненавистью из моих объятий.       — А ты… Ты… — кричит она, не в силах подобрать слов, которые не выдали бы её и оскорбили бы меня.       Тут вмешивается Арэдель. Всё-таки, следует признать, что временами она гораздо лучше меня.       — Девочки, девочки! — предупреждающе и со смехом поднимает руки она, — Может, прекратите ссориться? Ну, две Галадриэли. И что? И не такое видели. Наверняка, просто мастера что-то напутали. Давайте мы, пока всё не разрулится, просто будем называть вас по-разному. Одну — Гэл, другую… М-м-м… Например, Лада! Гэл и Лада. Если подряд читать — почти Галадриэль выходит, нет?       — Тогда, если третья без меня заявится — Дриелью её назовите, — шиплю я на прощание, прежде чем покинуть дружеский костёр. За спиной слышу озадаченную реплику тётушки-главаря:       — Третья? Зачем — третью, третьей-то откуда взяться?!       Действительно, откуда.       Нужно срочно найти мастеров. А то как бы не появилось четвёртой и пятой.