Джонни, Джонни

      Почти сразу я наталкиваюсь на бегущего по делам Дарвина. Останавливаться ради меня он не желает, только слегка притормаживает, так что приходится подстраиваться под его шаг.       — Здравствуйте, — жалуюсь я, задыхаясь от волнения и темпа, — А там… Меня из Галадриэлей выгоняют!       — Что? — буркает он, — Из каких ещё Галадриэлей?!       — Ну, я же проходила проверку! Прямо ртом, прямо писю. И вы обещали, что будете держать на контроле — а там ещё одна Галадриэль пришла, и говорит, что меня главнее! У неё, — заговорщицки расширяю глаза, — Татуировка какая-то. Я в Лориэн попала или в Якудзу, не пойму?!       — А, татуировка, — Дарвин соображает что-то на ходу, — Ну, намудрили, мастер-р-ра… Слу, я ваще-то мастер по оружию, а не по ролям. Ты Барина лучше найди! Он у тебя примет заявку, ты только подай её — в общем, в том же самом формате, что и мне. Я ему примерно на словах описал. Но он перепроверит. Поняла? Выполняй.       — А где его найти, этого Барина-то?! — жалобно кричу я стремительно удаляющейся спине в кожанке.       Ответа нет. Значит, придётся искать самостоятельно. Лагерь мастеров — у реки? Значит, пойдём к реке. С третьей примерно попытки я уточняю у встречных направление, спускаюсь по мелкотравью к стоянке мастеров.       Стоянку слышно издали. Празднество там в самом разгаре. Все пьяные в зюзю, ходят зигзагами. Над рекой гремит старый знакомый славный хит Криса Айзека «Blue Hotel» из моего детства, но вот то, что под него орут, на оригинальные слова совсем непохоже.             Брюхотел грустно лоли хавал!             Брюхотел, мать твою направо!             А лоли — в поле навсегда!             Брюхоте-е-е-ел!       Подпевают — совершенно безумным и немузыкальным рёвом стада игуанодонов, пополам с гоготом. Нет, туда мне не надо. Но не уходить же. Сажусь у покинутого кострища с краешку на бревно и думаю, искать ли мне в этом бардаке Барина или попытаться уехать с полигона. А «хор бухих мальчиков» продолжает испоганенную рок-балладу.             Брюхотел! «Турурумец» — лоли!             Брюхотел! Только ветер в поле!             У няки — жряки, в лоли — дрын!             Брюхоте-е-е-ел!       На второй строчке у поющих — разногласия. Кто-то поёт — «в поле», кто-то пытается, регоча, переорать — «в жопе!!!». Криво улыбаюсь — ну просто сцена из Лукьяненко, у него герои непременно слушают какие-нибудь изящные композиции, претендующие на амбиенс и намекающие на грядущие события… В этой — амбиенса выше крыши. Интересно, она — намекает? Надеюсь, что нет. Это было бы ужасно.

***

      Какое-то пятое — вероятно, эльфийское — чувство заставляет меня обернуться, именно в тот момент, когда мне на голову обрушивают обух массивного, вполне настоящего и неигрового топора. Умудряюсь выскользнуть из-под удара, разминувшись с оружием буквально на ладонь. Бревно за моей спиной делает почти музыкальный африканский «бдым». Нападающий не преследует меня — останавливаясь после пары шагов погони, пошатываясь и лукаво хмылясь. Выглядит он на удивление нестрашным — почти пацан, совсем не боец, нескладный, худой, если не сказать — нездорово истощённый, хотя и выше меня. Но в его болезненном, недобрито-костистом вытянутом лице — что-то запредельное, он выглядит, как человек, напрочь позабывший, как люди себя ведут.       — Блядь! Не та, — взлаивает агрессор удивлённо, — Прасти, падруга, с Неуподоблюсь одной спутал…       — Ёбнутое Морготово отродье, — шиплю я, искренне жалея, что я не дома и при мне нет эльфийского лука, — Ты же мне голову мог располовинить!       Мальчик тупо стоит несколько секунд, затем делает извиняющийся жест рукой с топором.       — Ну, не располовинил же… — ещё немного подумав, он утирает нос и добавляет с уныло-пьяноватым уважением, — А ты — ловкая… Молодец. Видно, что наша. Настоящая лесная эльфийка.       — …Иди в жопу! — ору я, подавшись в его сторону со сжатыми кулачками. Мальчик, не меняясь в лице, замахивается и швыряет топор прямо мне в голову… Нет, не швыряет. Только замахивается — и ржёт странным хохотком без юмора, глядя, как я шарахаюсь в сторону.       — Припизднутый какой-то, — шепчу я одними губами и тороплюсь прочь, оскальзываясь на траве. Так я выражаюсь, наверное, первый раз в жизни — с трудом подбирая слова, которые выражали бы всю невообразимость сцены. Однако, меня останавливает шёпот в спину — шёпот, который, как будто, издаёт множество голосов.       — Преследуй её, Пустой… Иди за ней, Пустой… Выпей её душу… Пошли её в Пустоту…       О, это уже другой разговор. Во мне зажигается напалмическая смесь из жгучей ненависти к запредельной дряни — и такого же любопытства: неужели её порождения и правда гуляют по планете? Это жутко и восхитительно. Даже страх становится второстепенным. Поворачиваюсь, нехорошо щурясь — чувствуя себя спокойнее на десятиметровой дистанции от топора.       — Да что ты знаешь о Пустоте, пешка Высших Созданий? Я купалась в ней, она не может поглотить моего света! Изыди, истай в Ничто! — я воздеваю руку, словно собираюсь крестить противника, и практически вижу, как в моей щепоти загорается звезда эльфийского света, выжигающе-нестерпимого для всякой нечисти. Парень стоит в скрюченной позе зомби, держа топор лезвием поперёк ладони свободной руки и уронив голову. Неожиданно он резко вскидывает её — глаза пусты, на лице — оскал, изо рта стекает струйка крови. Уцепившись взглядом за взгляд, убедившись, что я парализована ужасом, он бросается следом, взрывая кроссовками землю, как бешеный пёс, беспорядочно размахивая топором и оглашая берег орочьим воплем:       — ВААААААГХ!       Я с аналогичным визгом бросаюсь прочь — это сейчас кажется смешно, а тогда, когда за моей спиной было чудовище в человеческом облике — удивляюсь, как я не уписалась от ужаса. Мысленно я уже чувствую, как лезвие с хряском врубается в мою спину, изгоняя мою душу из этого временного — но всё же тела. А может быть, даже и суля нечто худшее, если враг успел напитать лезвие нег-энергиями Пустоты.       — Лималь! Мородер! Виттэйкер! — выкрикиваю я слова, которые должны защитить — если не саму меня, то моё фэа, окутать её, будто голубым шёлком, не позволив её украсть или разложить до Небытия. Добежав до склона холма, осознаю, что по нему будет трудно подниматься. Много ли у меня осталось форы?       Оглядываюсь.       Никого нет. Парень как сквозь землю провалился. Только топор — воткнут в землю, метрах в трёх.       Осторожно возвращаюсь. Знаю, что не стоило бы — в такие места ходят разве что с отрядом Каменноголовых гномов, которым что Хаос, что Пустота — детские игрушки. Но мне очень важно знать, люди тут шуткуют, или началась запредельщина, которую обещали мастера. Заворачиваю руку в плащ, чтобы иметь хоть какую-то защиту от возможных проклятий на оружии, подбираю — одновременно стараясь, будто антилопа, смотреть на 360° вокруг. Топор неимоверно тяжёлый. И слегка тёплый. Криво улыбаюсь — владелец «прокололся», будь он из числа мёртвых — предмет остался бы холоден, а возможно, даже и выморожен… Волочу оружие вверх по холму, с трудом карабкаясь на ослабевших подгибающихся ногах. На пьяных мастеров внизу — надежда слабая, инстинкт требует прибиться к каким-нибудь вменяемым людям, желательно — на свету.       На холме над рекой — лагерь. Бытовая суета. Чья-то рука изымает у меня орудие:       — О, наш топор принесла, спасибо, а то мы его уже полчаса ищем!       — Стойте, стойте! — зову я. Мне удаётся привлечь внимание статного сивого бородача, похожего на Дарвина, но только с куда более добрым и располагающим лицом. Ну, или мне так кажется — в сумерках.       — Я тебя слушаю, красавица, — говорит он.       Рассказываю про инцидент под холмом. Собеседник хмурится, поглаживая окладистую, залезающую за уши, бороду. Интересуется, где топор — но «вещдок» уже уплыл. Начинаются дополнительные расспросы — как «призрак» выглядел, не заметила ли я нашивок в виде косточек и специфической манеры речи. Наконец, незнакомец, покряхтев и покхекав, неохотно признаёт:       — Знаю я его. Если верить тому, что ты описала, это Крейзи, один из старых мастеров, — собеседник делает паузу и добавляет чуть мрачнее, — Только не могла ты его живьём видеть. Умер он. Года четыре назад.       И молчит.       — Прекрасно, просто прекрасно. За мной охотится мертвец! — с нервной иронией отмечаю я, — Могу ли я надеяться, что мне выделят роту ведьмаков, чтобы уехать с полигона? Хотя, что уж говорить, весь полигон эвакуировать надо, тут у вас зомби без присмотра гуляют.       — Ни в коем случае, — бородач становится нарочито-предупредителен, — Послушайте, мы не первый раз игру проводим. У нас все такие вещи под контролем. Полигон на время игры накрывается сетью мощнейших заклинаний, отпугивающих всякое призрачьё и назгульё. Прямо сейчас и накрываем, — он тыкает большим пальцем назад, в сторону редколесья, откуда действительно раздаются ритмичные многоголосые завывания. Честно говоря, на заклинательный речитатив они походят мало — такое впечатление, что толпу новичков, совершенно не обученную петь, заставили изображать волчью свадьбу, — Да и вы — не промах, хорошо по возвращенцу магией долбанули, аж досюда достало. Уверяю, он не вернётся.       — А нет ли хотя бы небольшого шанса, что это живой маньяк? — интересуюсь я, — Который угробит кого-нибудь на игре физически?       — Да не, — ухмыляется бородач, — Крейзи ни с кем не спутать. Это ж его любимая фишка — стоять за спиной у кого-нибудь, а как обернётся — делать вид, что голову хочет снести. Успокойтесь, никаких маньяков тут тем более быть не может, полигон замкнут на себя, внешняя публика через Барьер не проломится… Впрочем, вы правы в одном — ритуалы ещё не закончены, включатся на полную только завтра, так что могут быть накладки. Вот что, давайте я вам защитные руны на теле нарисую. Никакое чудо за сто метров не приблизится.       — Я вам не верю, — прямо говорю я, вспоминая тёплую рукоять, — Но ради ничтожного шанса, что это правда — прошу вас нанести на меня руны. Учтите, однако, что если вы решите пошутить, или предать меня, добавив к знакам какой-нибудь ослабляющий или вредный символ… Добравшись до моего родного дома, я вам жестоко отомщу.       Мужчину — пробирает от моей целеустремлённости, и он явно задумывается на миг — это видно по глазам. Но уже через секунду — оторопи нет, он снова в благом настроении духа, он воздевает к небесам извлечённый из-за уха красный строительный маркер. И оглядывает меня со всех сторон, бормоча: «надо только место выбрать, надо только место выбрать». Я слегка поворачиваюсь, кутаясь в плащ и ощущая себя неуютно под его взглядом — на спине и ягодицах он останавливает особенно придирчивый взгляд. Наконец — вынесен вердикт:       — На груди!       — Хорошо. Что я должна делать?       — Плащ… — он разводит ладони, явно не в силах подобрать слова, которые были бы приличнее жестов. Я опускаю взгляд, затем поднимаю и развожу ткань, стиснутую побелевшими от судорожной хватки руками, — Ого! Что это у вас? — кажется, мой ролевой покрой, состоящий из одной ёлочной мишуры, ему внове.       — Платье эльфийской королевы, — отвечаю я надменным тоном «как это вы можете не знать», — Я — Галадриэль.       — Галадри… Эль, — он сглатывает, его лицо выражает непроизвольный восторг от этой идеи — и возможных изводов из неё, — Знаете, что, подсветите-ка мне, — Он даёт мне мобильник со включенным фонариком. Значит, точно мастер. Мобильники на игре запрещены, даже показывать их нельзя, под угрозой отъёма или выдворения вон. Я направляю свет туда, куда он указывает — на свою грудь. Мужчина подбирает мой левый сосок на ладонь, как птенца, и начинает рисовать на нём — окружность вокруг ареола, затем — отрезок вниз и ещё какую-то серию линий. Сосок тотчас твердеет от такого обращения — вызывая у меня тягостно-сосущее внизу живота чувство нежеланного возбуждения. Кислый испорченный мёд. Маркер скользит дальше, по животу, по рёбрам — мне велено поднять руки — затем переходит на второй сосок, перечёркивая его крест-накрест. Несколько раз. Несколько раз. Несколько… Навязчиво и явно специально «теребонькая» по нежному. Я терплю, сохраняя высокомерное выражение лица. Мужчина пытается поймать мой взгляд своим — я уклоняюсь от контакта.       — Замечательно, просто замечательно, — говорит он, — Пожалуй, я нанесу ещё несколько символов. Зачем ограничиваться одним, когда можно изобразить весь алфавит? Соизвольте-ка… Вот сюда, лицом к стволу. И обопритесь. Ножки раздвиньте, во-о-от…       Неохотно повинуюсь. Он что-то рисует на моих ягодицах, крестце и поверхности бёдер, в конце концов начиная пересекать линиями половые губы и «звёздочку» между ягодицами. Я не выдерживаю, сначала в раздражении хмыкаю, на что он отзывается: «этот пантакль большой, простите, краем задело». Наконец, прерываю его:       — Чувствую, ещё немного, и ваша нательная живопись перейдёт в пещерную. Прекращайте уже. Достаточно… Символов.       «Перо» замирает.       — Как вам будет угодно, — бормочет бородач, и я слышу его учащённое дыхание, — Но, как я вижу, вы девственница? Это очень, очень… Не-у-дач-ный поворот, — он касается карандашом промежутка между половыми губами, заставив меня пискнуть и поджаться. А ведь я ещё и вынуждена подсвечивать ему… Удивительно глупо. Торопливо выпрямляюсь. Терпеть дальше эти шуточки — невыносимо. Но на всякий случай всё же спрашиваю.       — Почему же девственность — плохо?       У собеседника в глазах — ужас от моей неосведомлённости.       — Разве вы не слышали, что на девственниц у тёмных сил особенный ритуальный спрос? Я не удивлён, если на вас откроют настоящую охоту. Именно этой ночью.       — Тогда — могу лишь повторить исконное предложение: эвакуируйте полигон, — направляю на него свет мобильника, — Милые девушки, в сердце которых пылает огонь страсти к Запредельному, слишком часто склонны пренебрегать обычными земными мужчинами.       — Но эльфийка среди них — одна, и королева — одна, — отвечает бородач, по его лицу видно, что он разомлел от того, что видел внизу, едва владеет собой и жаждет продолжения, — Вам настоятельно следует начертать печать, отгоняющую Тьму, прямо на вашей… Я бы даже сказал, лучше — и спереди, и сзади!       Не могу сдержать нездорового хохотка, представляя ЭТО: тёмные силы, укравшие для ритуала даму и обнаружившие, что она не девственница, с возгласом «эврика!» переворачивают её другой, пока ещё никем не тронутой, стороной… Даже для юмористического сериала в духе «меча и магии» как-то слишком.       Внезапно в луче света — я вижу на брюках «спасителя» бугор. Всё окончательно проясняется.       — Дорогой мой мастер художественной гинекологии, — говорю я, мягко улыбаясь, подходя и легонько притрагиваясь к его брюкам, — Я не слепая, и замечаю пошлый дружественный интерес человеческих мужчин ко мне. В каком-то смысле, это даже заслуживает снисхождения — смертные так привязаны к своей чувственности. Но цель, с которой я сюда приехала, не имеет ничего общего с сиськами-письками. Более того, я ни на миг не допускаю идеи, что, будучи покладистой и помогая мастерам доходить до пика возбуждения, я как-то приближаю момент открытия дверей в инореальность… Не подменяются ли на этой игре мои интересы — вашими? Объясните.       — Очевидно для всех, у кого есть толика мозгов, — говорит мастер, ничтоже сумняшеся протягивая руку за мобильником.       — Ну-ну, я слушаю.       — Во-первых, рассматривайте это как плату.       — Это я уже поняла. Правильнее говорить — «аванс», — помахиваю ладошкой, вкладывая в тон всю легковесность этого термина. Требующие аванса — не вправе расчитывать на многое.       — Поскольку после вашего ухода мы ничего не получим — не осуждайте нас за требования к предоплате, — отвечает бородач на мой невысказанный тезис, — Во-вторых, вы должны быть готовы отдать самое дорогое. Это правило исполнения желаний, знаете такое?       — Фу, как пошло. Считать, что тело — самое дорогое…       — Нет. Дорогое — это привычки. Ваш мозг привык считать, что тело — ваше. Если бы вы действительно верили, что через три дня сбросите его и обретёте прекрасный эльфийский облик, вы бы отдали человечицу, в которой вы находитесь, на любые поругания. Возможно, даже с удовольствием, мстя этому чуждому телу.       — Это если обрету другое, — говорю я скептически.       — Здесь мы переходим к третьей части — тот, кто хоть чуточку сомневается в чуде, не сможет сделать последнего шага за Грань.       Долго гляжу на бородача молча.       — В таком случае, ваша Грань непреодолима, — говорю я, — Я не собираюсь приставлять к своей голове пистолет только потому, что мне пообещали, что после выстрела из неё вырастут дивные цветы.       — А мы и не будем требовать от вас невозможного, — обнадёживает мастер, — В наших интересах — подыгрывать участникам. Всё, что вы сделаете — вы сделаете только сами. Идите. И — знайте, что вы мне понравились. Очень хочется верить, что мы ещё встретимся на игре, — добавляет он глуше, — Когда вы… Хорошенько разыграетесь…       Вспоминаю бугор на штанах и мне становится противно. Я уже представляю это рыхлое тело на себе, это дыхание — на своём лице, и безумное чувство, что я себе не принадлежу, от того, что во мне двигается и ворочается нечто непрошенное, нежеланное, чужое. Просто кричать хочется от страха, омерзения, обречённости. Нет, есть вещи, которые я не сделаю ради шага за Грань по одному только голословному предложению. В частности, я не хочу на этой игре никаких мужчин. Не хочу — не хочу. Надеюсь, что получится обойтись минетом Барину…       Но о Барине я как раз и не спросила.