Джонни, Джонни

      Даже и не знаю, какого моргота я не отправляю в кусты эти два гнусных предмета сразу, а сначала рассматриваю их, парализованная плавающей на грани осмысления чуждой мыслью: может, и правда пригодятся? Длится это не более пяти секунд — мысленно изругав и высмеяв себя (пригодится? для чего?!) размахиваюсь и швыряю «подарки» в овраг. Плевать, если с меня потом востребуют стоимость «реквизита» — даже находиться рядом с ЭТИМ не хочу. А то буду постоянно бояться, что кому-то прийти в голову «применить предметы по назначению». Резиновый фаллос — улетает, мотыляясь и шелестя листвой кустарника. Металлическая анальная пробка — сперва с силой бомбы вышибает кору из подвернувшегося ствола дерева, затем так же пропадает из вида. Внизу слышен всплеск. Хотела бы я, чтобы пережитое точно так же легко кануло в реку забвения.       Разворачиваюсь и бегу по дорожке, которую запомнила. Дорожка-дорожка, приведи меня домой! Ага, знакомые приметы… Сначала надо пройти мимо развилки. Потом повернуть направо. И вот, невероятно — неподалёку, на заросшей травой площади у разрушенного фонтана, я вижу лагерь-милый-лагерь. Народ расползается по палаткам, но половина — ещё не спит. Отлично. Значит, есть шанс провести сеанс пропаганды и пятиминутку ненависти к мастерам.       — Ну-ка, слушайте меня все. У меня есть для вас пренепреятнейшее известие…       — У Медузы украли ухо? — отвечает какой-то шутник цитатой на цитату.       — Нет. Проблема в мастерах, — я не позволяю отвлечь себя, — Большая проблема, ребята и девочки. Я подслушала их разговор — вы вообще знаете, что они на играх делают? Они порабощают парней! А девушек — хотят изнасиловать! — и тут меня с оглушительной силой накрывает пониманием, что я собственными руками выбросила ключевые «улики», способные мои слова подтвердить. Пусть и косвенные, но — покажи я сейчас высокотехнологичные секс-принадлежности, аудитория уже не смогла бы сделать вид, что ничего особенного в нашем лесу не происходит. В обычные туристические походы такого просто не возят! Вот почему интуиция нашёптывала мне по поводу самотыков: пусть гнусно, но оставь, оставь, не надо выбрасывать прямо сейчас!.. В темноте, конечно, бежать искать пропажу на дне оврага — бессмысленно, да и страшно, мало ли, кто меня там отловит. Однако, успех агитации надо развивать. Поскольку народ молчит — сонно, озадаченно, я завершаю:       — Вот лично я собираюсь немедленно уходить с полигона. Если кто-то составит мне компанию — буду рада. Ещё надо обойти другие лагеря и предупредить как можно больше народа.       По вскинутым на меня взглядам, даже не испуганным, а вежливо-раздосадованным, я понимаю, что мой посыл не дошёл до сердец. Меня считают возмутительницей спокойствия — и будут изо всех сил стараться считать дальше, ведь верить мне слишком неудобно и страшно. Время-то — неурочное, да и настрой играть уже сложился.       — Да что ж вы такие твердолобые? Завтра будет поздно! — я начинаю кипятиться, — Мастера замкнут полигон, завершат ритуал, и ни одна живая душа не пройдёт ни снаружи, ни вовне! Давайте бежать, пока ещё есть возможность.       — Нуви… В смысле, Гэл, — один из игроков, которых я ранее причислила к «серой массовке», осторожно кладёт мне руку на плечо, словно боясь, что я его укушу зубами, покрытыми бешеной пеной, — Я не знаю, что тебе примерещилось, но у тебя определённо срыв. Тебе бы в медчасть обратиться, при мастерском лагере.       — В медчасть? Да я там… Да меня именно там.! — меня начинает разбирать трясучкой и нездоровым смехом от абсурдности ситуации, — МЕНЯ ТАМ ЧУТЬ НЕ ИЗНАСИЛОВАЛИ! — на самом деле, не «чуть», а именно что изнасиловали, в рот, а в медчасти — предлагали пройти добровольную дефлорацию. Но не объяснять же таких постыдных вещей подробно.       Парень глядит на меня с отстранённым недоверием — я даже не запомнила его имени, что удивительно, потому что он довольно презентабельный, высокий, плечистый, скуласто-широколицый, с короткой жёсткой шевелюрой неубедительно-блондинистого цвета. Как минимум, моё имя он помнит хорошо.       — Лиз, — обращается он ко мне, — Я конечно, не знаю про всех мастеров, но с парой из них — пересекался на других играх. Это нормальные, вполне достойные люди, и они очень чутки к нуждам игрока. Допускаю, что с тобой пошутили — но ты же не цивил, прояви широту мышления.       — Широту мышления? — меня уже пробивает на хохот, — Если бы мышления! Они мне кое-что другое хотели расширить!       — Ну, правда, Нуви, — тянет другой парень, сонный, узколицый и невзрачный, с приклеенной улыбкой вечного депрессивного бодрячка, — Дай нам отдохнуть, а? А то ведёшь себя, как больная феминистка-недотрога.       — Как ты меня назвал?! — у меня действительно едет крыша от невообразимости этого обвинения.       — Жиль, — предостерегающе косится Арэдель на оратора, и её голос не подразумевает возражений, — Выдохнули. Сейчас мы должны успокоиться, а не надрючивать друг друга ещё больше. Я думаю, Гэль сейчас правда лучше дать отдохнуть.       — Какое отдохнуть! — возмущаюсь я, но более массивная Арэдель отводит меня, взяв за плечико.       — Утро всё прояснит, — воркует она голосом мамочки, — Вот наша палаточка, я уже перенесла в неё твои вещи, в ней тебя точно никто не тронет…       На слове «никто» я вдруг вижу сонно и растрёпанно выглядывающую из палатки Галадриэль-II — она стоит на коленках, приоткрыв клапан. Неожиданно головоломка складывается в моей голове.       — Вот! — объявляю я, опускаясь рядом и трогая соперницу за плечо, — Вот кто подтвердит вам, что над девушками издеваются! Ну-ка, Лада, расскажи, что с тобой в лагере мастера делали?       Лада понимает не сразу, а когда понимает — отшатывается, её лицо искажается выражением униженного триумфа, глаза горят волчьей ненавистью… Ненавистью — ко мне! Ко мне, не к мастерам!       — Что так рано? Не прошла проверку? — шипит брюнетка с триумфальной насмешкой — совершенно заслуженной, но неуместной, — Ясненько-ясненько, и теперь, раз ничего не вышло, ты решила мне игру сорвать!       — Лада? — бормочу я, ощущая, как мой разум ломается от абсурдности происходящего, — Да ты что? Мы же обе — мучились, а потом всё будет гораздо хуже, и не только нам — всем!       — Ничего-ничего, — стеклянным голоском продолжает девушка, словно не слыша меня, — Побудешь служанкой, раз в Галадриэли не прошла… Гондолина она падение, понимаете ли, видела… Я — видела падение Гондолина, да только с другой стороны!       — Ты… Тёмная… — у меня глаза на лоб лезут. Нет, это, конечно, сюрприз, но он не шокирует меня так, как отказ объединиться против скотов-мастеров. Впрочем, и оставаться в палатке, где ночует эта стерва, я не в силах. Залезаю внутрь мимо неё, извлекаю свои вещи, буркаю, проползая мимо, — Счастливо оставаться.       Оглядываю ряд палаток, в то время как Арэдель несчастно, «опустив руки», смотрит на меня — она впервые не справилась со скандалом. Палаток — ещё две. И во всех — мужчины, как я представляю. Ночевать с мужчинами после пережитого — я не в состоянии тем более. Неужели мне придётся спать на улице? Хотя…       — Могу ли я присоседиться к Нандо? — спрашиваю я «мать стойбища».       — Это тебе у них с Квэлем спрашивать, — опустошённо отвечает та, указывая на «домик» из жёлтого шёлка.       Квэль, сосед Нандо, бессловесно уходит в соседнюю палатку. Я переодеваюсь на улице — свитер, носки, шерстяная юбка. Всё, теперь я запакована для ночёвки с самцом. Хмурый сонный Нандо пододвигается в сторону, давая мне место. Непривычно ощущая под щекой и руками прохладный брезент, я быстро отключаюсь.       Мне снятся руки. Много рук, которые щупают моё голое тело. Я ощущаю себя всадницей, едущей на этих руках — ощущение, далёкое от оргиастического, оно, скорее, сродни лёгкому, как веселящий газ, безумию. Каждую клеточку моего тела — имеют руками. Я не могу мыслить — есть только прикосновения. Нет членов — они всё время где-то в будущем, впереди, вот-вот… И хотелось бы сочинить больше, расписаться на две страницы, как я текла и грезила о грязных и мерзких извращениях с сотней сверх-ебарей. Только не было этого. Руки. Ничего кроме рук.       А потом я просыпаюсь.       Небо за окошком палатки — наливается утренней синевой. Я лежу одна. Место Нандо — почти остыло, оно покинуто, наверное, час назад. Почему? Что заставило бежать «сожителя», и куда? Спать почти не хочется — выползаю из палатки наружу. Тотчас же — вижу Нандо, он сидит спиной, у костра, одинокий, на бревне. Подхожу и сажусь рядом, кутаясь в плащ.       — Ты почему не спишь? — спрашиваю его. Нандо пожимает плечами, — Я тебе противна? — он вперяет в меня изумлённый взгляд, я впервые вижу его глаза.       — Нет, — хриплым, не своим голосом, отвечает парень, — Нет, нет. Не противна.       — Тогда… Ты меня боишься?       Он молчит долго и замученно.       — Не могу спать, — сообщает он пересохшим горлом, стиснув руки в замке перед собой.       Мне приходится думать полминуты, прежде чем я разгадываю смысл его ответа.       — Потому что я рядом? — Нандо убито кивает, — Но я же… Не раздета.       Действительно, на мне толстая свитерная ткань. Неужели этого недостаточно?       Парень глядит на меня, скривив уголок рта.       — Если бы была раздета, — надтреснуто говорит он, — Я бы вообще сошёл с ума.       — Почему? — видя, что он замкнулся в себе, я повторяю вопрос снова и снова, слегка притрагиваясь к нему. Наконец, под этим волнообразно-гипнотическим напором стены крепости молчания Нандо начинают рушиться.       — Потому что… — я ощущаю ветерок его шёпота, — Я не могу не думать о тебе. Мне всё время хочется рассмотреть поближе… Потрогать…       Вот так штука. Мне приходится потратить некоторое время на обдумывание.       — И что? — спрашиваю я, — Ты не вернёшься? — он мотает головой, — Ну, давай попробуем. Хоть как нибудь. Может, заснёшь. Нельзя же здесь всю ночь сидеть. Или я тоже тут останусь! — Нандо тут же встаёт, согласный идти назад, но встаёт — зажмурившись, и на его лице — отчаянье, — Вот и хорошо… Послушай, а если я тебе позволю — посмотреть и потрогать, это решит проблему? — Нандо глядит на меня, оцепенев, — У тебя никогда не было девушки? — он медленно качает головой. Надо же, а рост-то у него примерно такой же, как у меня. Зря я считала его низеньким.       Мне всё-таки удаётся затащить его в палатку. Здесь я решительно снимаю свитер через голову. И блекло улыбаюсь ему:       — Смотри, трогай. Что ты там хотел? Всё перед тобой, — поскольку он смотрит одурманенно и оцепенело, полулёжа рядом, я уточняю, — Или мне и снизу раздеться? Я могу… — по его глазам я понимаю, что, если сделаю это, то точно лишусь девственности, и, скорее всего, в ближайшие пять минут. Больше всего пугает то, что это не тревожит меня так, как должно бы — хотя, я знаю, что утром буду тревожиться очень сильно. Но парень возражающе машет руками:       — Нет, нет, не надо. Достаточно, — он медленно, почти неощутимо накрывает ладонью полусферу моей левой груди, и легонько гладит её, катает мягкую плоть вверх-вниз. Я прогибаюсь и упираюсь руками назад, чтобы дать ему свободу действия. На моих губах плавает непроизвольная улыбка.       — Можно ртом? — спрашивает Нандо.       — Нужно, — заторможенно отвечаю я, растягивая гласные. В голове — пустота и пульсация крови. Как же быстро я ему отдаюсь…       Он не целует конус соска, как сделал бы обычный мужчина. Вместо этого — касается губами боковой поверхности, ближе к ложбинке, и скользит непрерывным поцелуем по окружности — вызывая сладкие мурашки по коже и заставляя меня туго, бурно вздрагивать, как кобылку — от шлепка ладони. Лишь закончив обцеловывание — он зажимает во рту пуговку соска. Мне хочется поджать и развести коленки, райский сад между ногами цветёт и пахнет. Голодно, движением охотницы — с пары попыток забрасываю на парня ногу. Он вздыхает, словно от тяжёлой работы, придержимает меня за ягодицу — заползая под юбку ладонью, но не позволяя себе большего. Другой рукой он поглаживает мои волосы, глядя мне в глаза.       — Нандо… Ты… — говорю я сонным и бессмысленным голосом — сама не знаю, что хотела сказать, то ли предложить себя, то ли спросить, где он так научился. Нандо вместо ответа предостерегающе прикладывает палец поперёк моих губ. А затем — целует их. Легонько, клевком, слегка забирая мои губы своими. Моё тело к этому моменту — живой пожар, райский сад — затопило неторопливой влагой. Но я отвечаю на лобзания, продлевая муку. Наши языки играют, жаля друг друга кончиками, затем — любовник не выдерживает и впивается поцелуем крепко, замыкая мой стон, его руки в это время — скользят по моей талии, по бёдрам, по бокам грудей, это похоже на тот-самый сон, за исключением того, что все его прикосновения очень однозначны и осмысленны. Они доводят меня до безумия. Желая ответить тем же — ощущая твёрдое у своего бедра — я опускаю руку и пытаюсь гладить, а лучше — выпростать, член Нандо. Но Нандо не позволяет.       — Нет, Нуви, не надо, не надо! — шепчет он, задыхаясь и не прекращая гладить мою грудь — порабощая мои мысли этими поглаживаниями.       — Я хочу, — сглатываю, — В рот. Или туда, — показываю под лобком, — Куда угодно. Только в меня.       — Нет, — стискивает зубы Нандо, — Ты не понимаешь. Я хочу запомнить это как любовь, а не как грязь.       — Это и будет любовь, — я говорю — и словно сплю наяву, — Настоящая любовь. При чём тут грязь? Вставь в меня — и дери… — он мотает головой, — А если между ног? — я ощущаю, как он пахнет из-под одежды, разгорячённый, страстный, я как алкоголичка, только упиваюсь запахом. На последнее предложение он почему-то соглашается. Наверное, для него тоже — невыносимо терпеть. Я приподнимаю юбку, помогаю ему спустить штаны, и он ложится, заправив фаллос между моих ляжек — чуть пониже того места, куда я его жажду. Я сжимаю мускулы, массируя его член и ощущая спазмы в тугом голодном лоне. Мы свирепо обнимаемся, крутясь и извиваясь, сбивая одежду друг на друге и катаемся, меняясь местами. Но он всё время оказывается сверху, нанося размашистые удары тазом, и я уже чувствую его сокровище словно бы в себе, потому что всё, что ниже пояса, словно превратилось в сладкую, тяжёлую массу. Наконец, он замирает, дёргается, и я запоздало ощущаю, как нечто протекает между моих бёдер — в опасной близости от… Я даю ему отвалиться, отползаю, задыхающаяся, наверняка, красная, и начинаю протирать оставленные хлопья-«снежки» плащом.       — Нандо? — спрашиваю я. Он откликается мычанием и кивком, с закрытыми глазами, закинув предплечье на лоб, — Теперь ты уснёшь?       — Есeли ты меня онбимешь, — путая слоги, бормочет он.       Даже если бы он не сказал — это было бы неизбежно. Мальчик скоро засыпает. А я — заснуть не могу, по вполне понятной причине — у меня-то оргазма не было. Так что я ворочаюсь, мешая ему, пока Нандо, вскидываясь и дёргаясь, не просыпается снова. Посмотрев на меня искоса, он молча спускается ниже, приподнимает юбку и приникает губами к «ущелью», сразу находя языком нужную точку. Не знаю, где он так научился. Я плыву, в этой страсти уже нет безумия, она покачивает, как на лодке, дрейфующей в лотосовом озере. Что мальчик делает внизу ртом — сказать трудно, я ощущаю только, как он оглаживает мои ягодицы, проникает за спину и проводит пальцами по ложбинке от лопаток. Это совершенно чудесно. От избытка желания — я начинаю двигаться навстречу его губам, снизу — вверх, помогая любовнику тереться губами о нежные места и проникать языком внутрь. Как-то незаметно — наступает безмолвный взрыв, распадающийся на ритмичные эхо-пульсации и вызывающий чувство насыщения и лёгкости. Я трогаю свою грудь — словно онемевшую от переизбытка стимуляции, глажу Нандо по голове. Он улыбается мне сонно, глядя опухшими глазами, добирается до губ и целует с лукавой улыбкой. Посое этого мы укладываемся в обнимку снова и спим уже беспробудно. И мне не хочется думать, кого там поработят завтра.