Джонни, Джонни

Последующие часы слились для меня в одну праздничную разноцветную серпантинную ленту, поэтому я не могу рассказывать о них в подобающих деталях. А стоило, точно, стоило бы — возможно, когда-нибудь я даже исправлю этот недочёт, написав отдельную новеллу исключительно об этом дне. На что же он был похож? Вообразите себя победу светлых сил, наступающую не в конце длинной, полной потерь и надрыва повести, а сразу же — с причитающимися празднествами, ликованием, светом в глазах и осознанием, что тьма никогда не наступит. Ну ладно, может быть, и наступит — но не в обозримое время, а, может быть, через тысячу лет, или через миллион. Когда и мир будет уже другим, когда сама память о тебе изгладится. Его, этот новый мир — не жаль, в нём нет ничего общего с нынешней реальностью, и у него непременно будут собственные защитники. Зачем же брать на себя их ответственность? Завязкой упомянутой феерии послужил наш запоздало состоявшийся разговор с Нандо, на обратном пути в лагерь. Когда шпажист десятый раз ворчливо упрекнул меня в том, что я готова скинуть тряпки и лечь даже под назгула, я оборвала спутника: — Да не собиралась я ложиться, дурачок! На мне руны! Один их вид — отпугивает потустороннюю нечисть. Мне вчера вечером на теле один мастер нарисовал. — Мастер… Нарисовал… — с подозрительной ревностью процедил Нандо, явно представив в красках, даже чрезмерных, сцену — ведь расписать меня можно было только, раздев. Однако, рассказанное мной так увлекло пацанёнка, что даже о своих поломанных чувствах он забыл. Вернувшись в лагерь, Крит начал с того, что живописал в красках столкновение на тропе с Кольценосцами, анонсировал с очарованным придыханием моё свойство и предположил, что я могу стать неотразимым супероружием. Довольно быстро народ осознал пользу, проистекающую от меня, скооперировался, соединился с энтузиастами из двух соседних лагерей и мы пошли по полигону — беспечно, как на параде. Стоило из кустов вывалить каким-нибудь злобным тварям, независимо от их количества, как я припускала плащ с плеч и груди, и монстры, чеканя «сбой программы, сбой программы» — ретировались. Судя по всему, руны действовали не только на мертвяков, но и вообще на всё, что имеет отношение к Саурону (или не Саурону? Кто на этой ролке Мордором управляет?). Лично я поначалу планировала использовать этот марш, чтобы рассказать об истинной пошлой и подлой натуре Грибных, в каждом лагере, где побываю. И я честно пыталась делать это. Но меня совершенно не слушали. То есть, даже не косились на анальную игрушку, которую я демонстрировала, даже не высмеивали то, что я изрекаю такие нелепые, пошлые наветы на замечательных ролевиков. Мои косноязычные обращения просто игнорировали, огибая меня и восторженно присоединяясь к веселью моих спутников. Постепенно оно захватило и меня. Известно ведь, что когда множество верующих возлагают на одного избранника или избранницу свои надежды, человек превращается в живой символ — смертное отступает в нём на задний план, сменяясь функцией. Вот и у меня — на душе стало легко, любая мелочь вызывала смех, я с радостью исполняла роль «отрядного знамени», разворачивая ткань, когда требовалось обратить орды врагов в бегство, и вакхически веселясь вместе со всеми остальное время. Тёмных, изгнанных мной, не преследовали. Прежде всего, потому, что разница между Тьмой и Светом в нашем собственном стане выглядела очень относительно. Когда мы, пройдя по лагерям, собрали всех желающих в редколесье для общего пира, помимо эльфов, гномов, коневодов, я обнаруживала среди окружающих — тамплиеров, варваров, орка, единорога и даже Дарта Вейдера. Удивительно, но всё это не вызывало ни малейшего дисбилива, ни у меня, ни у окружающих. Счастье переполняло сердца. Мы были едины. Разве ролевики устраивают разборки у походного костра? Нет, они поют песни и делятся удивительными историями. За несколько часов я получила в десять раз больше общения, чем за десять лет, нашла общее с немыслимым количеством родственных душ, мы тараторили в режиме «сеанса одновременной игры на десяти досках», но не уставали и не путались, не могли наговориться… Кто-то пытался демонстрировать магию, где-то звучал неестественный, перекачанный эмоциями, как шарик — воздухом, смех. Некоторые имитировали пьяных, делая смешные жесты и заплетаясь ногами. Лишь одно событие «омрачило», если так можно выразиться, наши часы блаженства. И вышло это так. Окружающие меня игроки уже начали утомляться и в большинстве лежали на травке под солнцем, сгруппировавшись со знакомыми, а неизбежные «Чёрные Битлы» завершали по рации сопроводительный концерт, состоящий из искажённых песен 90-х. Последней от музыкальных хулиганов пострадала Roxette, припев которой из песни «She's got to look» был переделан следующим образом: Дурбатулук! Дурбатулук! В Кольце Всевластья обнаружен страшный глюк. Когда оно надето на хую, Колечко делает невидимой струю. Полнейший, ла-ла-ла-ла-ла… Дурбатулук. В общем-то, юмор не новый, поэтому я не слишком расстроилась, когда песенники со щелчком и едва слышными матерками на заднем плане отключились. Но музыкальные истязания на этом не закончились. Потому что минут через пять к нашему костровищу вышел бард с гитарой — иссушенное серое лицо которого, несмотря на улыбку, вызывало укол непонятной грусти. Он попросил разрешения спеть — а кто бы ему запрещал — и расчехлил гитару, но тут мой внутренний бесенок потребовал спросить, как его зовут. — Фаа’Яндо Пустопалый, пятый советник Травинкала, — отозвался менестрель с тёплой терпеливой улыбкой, и показал левое запястье, в котором поблёскивал алым вживлённый драгоценный камень. — …Простите? Какого кала? — не удержавшись, пискнула я, вызвав сокрушённо-беззлобный, взгляд певца — и смешливые ошикивания товарищей — пусть поёт, мол, не обижай художника. Я изобразила извинение на лице и поклонилась со сложенными ладошками, приготовившись слушать…

***

Мы ваяем кровью сердца Гениальные стихи, А в ответ нам изуверцы Говорят: стихи — плохи. Путь в миры иные торим, И из кожи лезем вон. Платит мир за это горем И хулой со всех сторон. Попираются картины Под копытами скотины, Менестрелю струны рвут, Мудреца — ведут на суд. У творца — судьба такая, Он все время — отдаёт, И талант его, сгорая, Улетает в дымоход; У божественной лампады Всё короче фитилёк — Но всегда найдутся гады, Сокращающие срок, Те, кому как будто мало, Чтобы дара меньше стало. Напихать помойных фраз Им необходимо в нас. От такого обращенья, Оттого, что с нами — так, Там, где было вдохновенье, Остаётся только мрак. Все освистанные роли, Каждый проклятый порыв — Расширяют море боли, Берега души подмыв. То, что жило и дышало В нашем творчестве сначала — Будто чёрной кислотой, Океан разъест пустой. Не помогут благородство, Честность, верность и любовь С Неминуемым бороться — Ты судьбе не прекословь. Можно биться и метаться, Прятать ценности под спуд — Твой алтарь от святотатства Эти меры не спасут. Срок отмерен, час назначен Для твоих крылатых клячин. Пылу творческих костров — Не навеки хватит дров. Что же делать? Есть решенье: Царствуй — властью Пустоты. От любого разрушенья — Лишь сильнее станешь ты. От ударов и отравы, Что метнут в тебя, глумясь, Станет — более дыряво, Булькнет радостнее — грязь, Клякса вычернит слепая Мироздание до края. Не моли, не жди, не верь. Это всё — твоё теперь. Странная песня Фаа’Яндо, как я убедилась, оглядевшись, не оказала на моих спутников ровно никакого воздействия — они точно так же лыбились, пусть и непонимающе — словно бард спел на незнакомом языке. Меня же нарочито-чернушная подача темы конфликта гения и мира слегка встревожила, несмотря на защищающую меня ауру благодати. Даже не боясь за слушателей — слишком светел день, слишком радостны голоса — я не могла понять, как можно чувствовать подобное? Как можно воспринимать мир — настолько жутко? Вылечить! Этого человека надо срочно вылечить. Взяв гитару, я объявила, что, хотя совершенно не умею играть, у меня тоже есть что исполнить. Брямкая по струнам и отстукивая заводной ритм на деке, я принялась тянуть собственный речитатив, фактически, просто излагая всё, что в голову приходит. Слова, слова, слова По твоим утверждениям, они рушат замки твоей Фантазии Выжигают сады мысли в твоей душе Отравляют реки Ты можешь объяснить, как они, чёрт возьми, это делают? Слова не жгут рукописей (По правде, даже не поставят мелкой кляксы) Представляя себя побиваемым в сети Не забывай: у слов нет рук и ног. Давно прошли времена Моцарта — Поэтому, если собеседник токсичен, Писать Реквием преждевременно. Как могут слова долететь до иного мира, Чтобы разрушить там что-то? Слова сотрясают исключительно местную атмосфэру. И даже её — не сотрясут, Если написаны на экране. Моргни — и фотоны смоет. Слова, слова, слова Что могут сделать слова с телом из плоти? Если, конечно, они не волшебные. Но не смешно ли — представлять бытового ругателя, Светящегося чародейской аурой И сверяющегося с запретными книгами. Слова, слова, слова Не потащат тебя в тюрьму — Разве только ты нарушишь законы этого мира. Но тебе до этого далеко, неправда ли? Ты ведь не борешься с настоящими королями. Разве что — в своём воображении. Не слабы ли стены твоих запредельных Иерихонов, Если они падают от незримого замаха? Не мутны ли воды твоего воображения, Если их пятнает брошеная Извне тень? Несмотря на то, что мой поток сознания не был снабжён ни рифмой, ни размером, я заметила, что все вокруг глядят на меня заворожённо, восхищённо, словно я изрекаю вековую мудрость под сладкогласные Бояновы напевы. Видимо, драйв, энтузиазм, напор, которые я вкладывала в удары по струнам и деке, работали не хуже, чем тонкие поэтические ухищрения, и нивелировали мой дилетантизм. — Как ты это играешь? Ну-ка, покажи аккорды! — спросил орк Гоша, когда я смолкла, и, прищурившись, изучил позицию моих пальцев на струнах. Я для примера брякнула несколько раз по всем шести струнам — не зажимая их на ладах, как это делают настоящие гитаристы. Гоша не поверил. Мне пришлось ещё раз сыграть один куплет «караоке», но даже после этого — сквозь усмешку монстра сквозило юмористическое недоверие… Внимание, оказываемое окружающими, отвлекло меня от барда. Когда я взглянула на него снова, его лицо было чёрным и набрякшим отравленной яростью. — Р-развлекаетесь, — процедил он голосом, практически нормальным, но словно лишённым дыхания, — Если бы вы только знали, почему вам так весело… — Нам весело, потому что мы в кругу друзей, потому что нам хорошо, потому что мы конструктивно общаемся! — отозвался паладин Вампир, — И ты тоже мог бы быть с нами. — У-воль-те! — Фаа’Яндо поднял ладони в защитном жесте, — с ВАМИ — я точно не буду. Не хочу, знаете ли, питаться… грибами. — Какими ещё грибами? Пустопалый подошёл, взметнув плащом, как крыльями, к остывшему котлу, стоящему у едва тлеющего костра, пригляделся, а потом вынул черпак и продемонстрировал нечто, висящее на его краю. Несколько игроков, включая меня, подошли посмотреть — это действительно был грибок, субтильный на вид, с длинным колпачком. — Думали, ваши Эльфы просто так называются Грибными? — злорадно процедил Фаа’Яндо, и стёр улыбку, видя, что до окружающих по-прежнему не доходит. До меня же — дошло. Мне было по-прежнему кайфово, но уснувший интеллект «запустился» и начал искать выходы из ловушки. В первую очередь, однако, я испытывала к Фаа’Яндо огромную благодарность. Мне очень хотелось его отблагодарить за то, что он открыл мне глаза. Подойдя к опешившему певцу, я обняла его и чмокнула в щёчку. — Спасибо, — сказала я с придыханием, — Это очень важно, то, что ты сказал, сами бы мы не догадались. — Да уж куда вам, — кисло скривился, как от боли, менестрель, не реагируя на мою ласку, но и не отстраняясь. — Что же ты посоветуешь? — спросила я затем. Лицо Советника разгладилось, став сумрачным и задумчивым. — Да то же, что и при отравлении. Активированный уголь. Если он у кого-нибудь есть. Не питаться из общего котла. Только консервированное и то, что удастся собрать или поймать собственноручно. На миг меня накрыло странным ощущением: а может, наплевать, что — грибы? Нам ведь хорошо. Мы живём во вселенной чуда. Такого, вероятно, не повторится в нашей жизни… Но затем я взяла себя в руки. И тотчас поняла, что нужно сделать кое-что ещё. — Я хочу тебя отблагодарить, — я прильнула к Фаа’Яндо, гладя его по волосам с проседью и шее, и легонько зацеловывая в щёку, в подбородок, — Прямо здесь… Или пойдём вон туда, за палатки… — он смотрел на меня равнодушным взглядом. Поэтому я приспустила плащ с плеч. Фаа’Яндо дёрнулся и отпрянул, словно его ударило разрядом, взгляд его заполыхал лавой бешенства. — Дура! — рявкнул он, щурясь и стараясь глядеть вбок, — Не нужно мне это! — а затем быстрым срывающимся шагом направился — почти побежал — прочь, к камням на окраине огромной поляны. Вскоре его силуэт выпал из моего зрения — словно капля, скатившаяся с жаровни. Последнее, что я заметила, был красный отблеск камня на запястьи руки, которой он сделал отмашку прочь, удерживая равновесие. А внушительно реквизит выглядит. Действительно — словно вживлённый в руку рубин. Даже интересно, как ему удалось добиться такого правдоподобия?