Джонни, Джонни

У меня лёгкое чувство победного экстаза, ирреальности, воплощения всех грёз: моё предложение лечиться активированным углём не встречает возражений. Ну просто ни единого слова. Ирма наливает в жестяную кружку воды из пластиковой бутыли, запивает свою дозу, а затем — раздаёт снадобье подругам. Разумеется, тем, кто не спит. Будить отдыхающих — до этого жестокость игровой субординации не доходит… И вот мы сидим с лидершей в обнимку, ждём результатов. Я бодрюсь, стараюсь не заснуть и периодически задаю какие-нибудь невинные вопросы, чтобы проверить, не вернулось ли к Ирме здравое сознание. Однако, время тянется, но заметного эффекта нет. Гномиха по-прежнему изъясняется с пафосом подгорного короля, говорит о себе и окружающих девчонках исключительно в мужском роде… Ничто не напоминает о скором возвращении памяти вне-полигонной жизни — ни у Ирмы, ни у её подруг. Похоже, она и сама осознаёт, что моё мероприятие — бесплодно. — Твоё прикольное чёрное снадобье замечательно красит язык, — «жена-муж» шаловливо высовывает свой язычок, который действительно походит на угольную змейку, и констатирует: — Я не чувствую никаких перемен в себе. Может быть, знахарка, которая продала тебе это зелье, подсунула тебе плацебо? Или это что-то типа благословения, нам двоим, чтобы родить достойного наследника? — Великий… король… и муж мой! — отзываюсь я голосом, нежным, как колокольчик, стараясь как можно аккуратнее и точнее выбирать выражения. — Я и сама не ведаю наверняка, что должна была сотворить моя панацея. Знаю лишь, что она очищает нас и готовит к тому квесту, на который направлены помыслы мои. — О, ну это ты, подруга, сказанула. — безмятежно парирует Ирма. — Гномы, да будет тебе известно, не берут квестов. Принципиально. Наше дело — хранить сокровища и служить Дракону, — она затягивается трубкой, с необычным романтическим изяществом держа её на двух пальцах. Затем — протягивает мне: — Хочешь попробовать? Я с неожиданной тоской человека, у которого убиты все надежды, принимаю курево и затягиваюсь… Табак ополоумивающе крепок и горяч, кажется, что он надувает глаза с тыльной стороны, превращая их в багровые воздушные шары. Во рту же стоит такой дымный смрад, как будто я проглотила костёр, притом не обычный, а с добавлением сахара и резины. Ирма целует меня в рот. Прямо в кашляющий, распахнутый, ловящий воздух рот. — Теперь ты мой брат, хотя, женщина и эльфийка. Это здорово. Мы будем вместе служить Дракону, как равные. Причудливо. Хотя у меня мозги должны перевернуться от забубённого смыслового торнадо, в которое меня затягивает посыл Ирмы, я ощущаю в животе родничок сладости. Словно животное начало испытывает тёплую, слепую, котёночью благодарность за эти слова, за предложение одновременно мужской и женской любви между нами и за полное принятие меня в свой круг. — Хорошо, — я целую Ирму (Балрога?) в щёку. — Но сначала, любимый мой муж, мы должны сходить… туда, — я показываю в сторону, где по-прежнему бодренько горят огни мини-городка и станции. — Это всего лишь… — судорожно пытаюсь припомнить, как переводятся настоящие меры длины в полигонные, — в общем, не более двух переходов до соседнего лагеря. — Туда? Зачем? — Балрог без раздражения поднимает красивые фигурные брови. — Наши Семь Холмов — на краю мира, за ними ‒ только продуваемые ветрами пустоши, где никто не живёт и не может жить. — Но там же свет, ты сам видишь! Уверяю, там стоянка, как наша… — Ах. Это просто иллюзия, — безразлично машет ладонью Ирма, и я в который раз любуюсь — какая у неё ладная пухлая рука, какая белая кожа. — Вон, посмотри на небо — сколько там, якобы, костров! — она показывает вверх. — Однако только глупцы и дети… — Просто поверь мне, — шепчу я, — гладя Ирму по груди. — Когда ты увидишь это место вблизи, ты сам во всём убедишься… — Ох, как неохота куда-то переться, на ночь-то глядя, — Балрог зевает. — Поясни, хотя бы, что ты там надеешься найти, о моя безумная любимая? — в голосе Ирмы нет ни обвинения, ни оскобления — только искорки необидного юмора. — Там… — я отчаянно морщу лоб, пытаясь перевести понятия с человеческого на грибноэльфийский, — находится… ну, как бы артефакт… который позовёт на помощь. — Видя, что Балрог смотрит на меня ожидающе, я тороплюсь продолжить: — Ты же видел, что свет по всему нашему миру погас! Не знак ли это рока, не предвестие ли неминучих бед? Нам нужна помощь высших сил! — В самом деле, — Ирма щурит глаза, уйдя в воспоминания. — Пророчества говорят, что однажды свет Древ Амана будет угашен, и наступят тёмные времена, власть зла и энтропии. Ты считаешь… это оно? — А как ещё эту тьму можно объяснить?! — пафосно восклицаю я, торопясь наверстать инициативу. — Собирай команду — мы идём спасать мир!.. А если ты откажешься, я пойду туда сама, — стиснув зубы, вдруг осознав эту весьма неприятную перспективу, говорю я. — То-то-то, — предостерегающе поднимает руку Балрог, ошеломлённый моей эскападой до онемения. — Ты готова в одиночку сунуться за край света? — Да-да-да! И пусть меня там едят драконы, гидры, циклопы, или кто ещё водится, в земле кромешной! — шмыгая носом, слёзно подрёвываю я. — Ну, полно. Полно. — Ирма обнимает меня. Она такая большая… Почему мне при ней так хочется сжаться в комочек и утонуть в огромном тёплом озере ласки этой «медведицы»? — Я вижу, это ты говоришь правду. Свойство у меня такое есть. Ложь чуять. Но кто, в таком случае, сделал этот артефакт? Вы, эльфы? Или, может быть… небожители? — большие карие романтические глаза Балрога-Ирмы глядят на меня, не мигая, и мне становится в самом деле страшно — соврать ей. — Нет. Его сделали люди, — бормочу я, понимая, как нелепо это звучит для гнома. Балрог в самом деле ухмыляется, а потом взрывается хохотком. Вместе с ним смеются прислушивающиеся к нашей беседе гномки. — Люди. Эти короткоживущие суетливые задохлики, у которых, как говорят, и души-то нет. Да как бы они сумели — сотворить артефакт, отодвигающий конец всего? — И всё-таки. — Я упрямо гляжу на Балрога исподлобья. — Не забывай, что людей называют детьми Илюватара. Из-за этих смешных двуногих — уже была масса событий. Что бы не предположить, что кому-то из расы, которая считается бесполезной и малообразованной, Творец Бытия даровал особую миссию? — Ну, это слишком много «если», — пожимает плечами гномий король-с-грудями. — Ладно, я решил. Мы пойдём туда. Я, ты и четверо гномов. Должно же у нас быть брачное турне, так почему бы и не в виде мироспасительного путешествия за артефактом. Ты только скажи, как его зовут. — видя, что я не понимаю, Балрог-Ирма с огоньком продолжил: — Понимаешь, любое приключение должно как-то называться. Так его скорее внесут в хроники. Для нашего — отлично подойдёт: «Путешествие за…» — и дальше подставляешь имя артефакта! Ирма выжидательно посмотрела на меня. — Таксофон, — бормочу я полувнятно. — Что? — Получится: «Путешествие к таксофону». — мне трудно удержаться от улыбки. Я с надеждой вглядываюсь в лицо «гнома-супруга» — и действительно, по нему пробегает как будто тень узнавания. — Знакомое название… Как будто я давно его где-то слышал! — Не удивительно. Ведь оно резонирует с истиной в твоём сердце, — не своим пафосно-надрывным голосом возглашаю я. — А со временем — ты вспомнишь ещё больше! Судя по всему, ответ удовлетворяет «мужа». — Идём, — заявляет Ирма, упруго поднимаясь на ноги — и поднимая меня за руку.

***

Наш уход из лагеря сопровождают крики из палатки с пленным. Его то ли бьют, то ли сексуально эксплуатируют, но у меня, недоспавшей и усталой, нет внутренней твёрдости, чтобы задерживаться для решения этого вопроса. Остаётся надеяться, что связь с «большой землёй» всё прояснит, расставит по своим местам. Те, кто творил зло осознанно — отправятся под суд, те, кто случайно — будут прощены. И никто не умрёт, не пострадает — до этого срока. Сейчас же — я хочу утонуть во тьме ночной и слиться с ней, превратиться в жидкий мрак, которому ничто не угрожает, который никому не угрожает, который от всего в стороне. Голова звенит, но ноги идут… — О. Тут запружено. Давай я… — Ирма-Балрог пытается взять меня на руки и перенести через канаву вброд, но я слишком тяжела и мы едва не шлёпаемся в грязь. Целебного действия активированного угля по-прежнему не заметно. Не солгали ли мне высшие силы Здравого Смысла, обещая спасение от грибных бед за счёт чудодейственного блистера? Впрочем, возможно, он всё-таки добавляет сколько-то вменяемости. Потому что, когда гномы начинают нарочито громко горланить походную песню, мне хватает пол-слова, чтобы они моментально перешли на скрытное и практически бесшумное движение. Вероятно, только поэтому мы замечаем противника быстрее, чем он нас. Это зомби. Уродливые, неповоротливые, но их неожиданно много — они наваливаются со всех сторон. Пластиковые топоры гномих со свистом рассекают воздух, нежить, погоношившись, покладисто падает — некоторые, выходя из роли, невнятно чертыхаются, держась за ключицы и кисти рук. В пылу боя воительницы не слишком беспокоются о гуманизации ударов, и, хотя их окованные резиной орудия не способны всерьёз повредить телу ролевика, синяки у неосторожных точно останутся. Вскоре мы остаёмся посреди поля, усеянного телами. Ирма, подскочив, бьёт по лбу латной перчаткой из фольги последнего «нежильца», который сидит, непонимающе рассматривая свои руки, вместо того, чтобы покоиться с миром. — А я вам говорила? Я говорила — тут тоже есть такое… Ну, всякое, — напоминаю я торжествующе Ирме, которая стоит с заторможенным и почти испуганным видом. — Не понимаю… не понимаю… не понимаю… — очумело бормочет она. — Здесь же ни одной живой души быть не должно… А они — есть… — Они не живые, они мёртвые, — уточняет Гог, одна из бойчих и тоже «гномов-мужчин» по игре. — Всё равно, — потерянно отзывается Балрог Подгорный. — Мёртвые — это ведь бывшие живые. Так что мёртвых тут тоже быть не должно. В логике ей не откажешь. Может, уголь всё-таки действует, просто как-то селективно? Вон, слово «плацебо» вспомнила… — Давайте-ка двигаться быстрее, — предлагает Райдер. — Мне не нравится то, что они лежат и не надевают белые хайратники (*). Проходя мимо одного из лежащих, Тэл-Талимар легонько пинает его ногой, привлекая внимание прочих. — Смотрите, а у этого — какой-то энханс (**)… Действительно, левую сторону головы зомбака покрывают техно-наросты. Зубчатые колёса, заводные пружинки… У его соседа — во лбу большой фиолетовый кристалл. Похоже, эти существа — не простые умертвия, они из другого сеттинга. Я пытаюсь вспомнить, есть ли в Арде какие-то культуры, хотя бы в принципе позволяющие механику. Конечно, с Грибных станется разрешить в Арде и стимпанков, и киберпанков, но ведь у всего же должны быть какие-то предпосылки? Начальная мысль, толкнувшая игрока именно на такую квенту?.. Для меня понимание этой логики может оказаться спасительным. Пока я думаю, Ирма взвизгигвает. Один из зомбаков, приподняв голову и задорно щерясь, хватает её за лодыжку. Остальные тоже начинают шевелиться… Вот и разгадка, почему нет хайратников. Мы даём стрекача, перепрыгивая по-антилопьи через кочки и неровности. Мертвецы не торопятся — судя по всему, они уверены, что найдут нас. Местность практически гладкая — кустарники, холмики, да болотце. — Эльфийский тент! — Ирма машет рукой, девочки быстро извлекают из рюкзака серую ткань, оказавшуюся на удивление лёгкой и широкой. Вместе мы забираемся под неё в мокрой лощине среди тростника и затаиваемся. В щели — видим, как мертвецы, подсвечивая себе фонариками, переговариваясь и пошатываясь, бредут по округе. Лёгкий паутинный туман, стелющийся по земле, хорошо скрывает нас. Один из преследователей проходит рядом — у него два странных раструба, напоминающих смотрящие в разные стороны громкоговорители. Он покачивает ими, поворачивая голову, и издаёт звуки, напоминающие испорченную автосигнализацию… Какой только извращённый ум мог выдумать такое чудовище? Судя по всему, примерно такие же мысли посещают гномих. Они подавлены и молчаливы. — Край мира, — наконец, шёпотом изрекает Тэл-Талимар. — Никто не знает, что таится за ним. — Теперь мы точно узнаем, — угрюмо, почти с ненавистью, изрекает Ирма. Я глажу её по голове. Я устала бояться нечисти, в особенности — выдуманной. — Нам — туда, — говорю я, указывая в щель на здание вокзала — теперь ставшее куда ближе. Ирма тяжко вздыхает. Поскольку монстры ушли, мы сворачиваем тент и гуськом, пригнувшись, движемся по овражку в сторону более освещённых зон. Это освещение, надо сказать, представляет проблему — метров двести мы будем видны, как на ладони. Можно, конечно, попробовать по кривым улочкам и вдоль стенок, но блуждания по округе, кишащей зомби и крипотой неизвестных разновидностей, мне нравится ещё меньше. — Как у вас со сценическим талантом? — спрашиваю я у девочек. — Ну, я театральный кончала, — это Ирма. Я запоздало понимаю, что она сообщила о себе нечто вне-полигонное, но это можно обсудить позже. — Тогда — распределяемся и делаем вид, что мы мертвецы, бредущие по своим делам, — предлагаю я. Ирма, поглядывающая всё время нашего перехода, как на потерянную душу, неожиданно издаёт хохоток. — А это может сработать. Притвориться… Ты правда надеешься, что Смерть так доверчива? — Совершенно, — киваю я. Наш план срабатывает — на протяжении всей дороги, кроме последних десятков метров. Нас настигает усиленный мегафоном окрик — вполне, впрочем, дружелюбный. — Эй, парни, блядь, хорош по пустырям мотаться. Они, сука, давно убежали к себе в лагерь! Верняк! Я, полуобернувшись, вяло машу рукой — мол, понимаю, но у нас свои соображения. Существо с рупорами, потоптавшись, пожимает плечами, разворачивается и уходит в сторону мрачных зарослей. Мы выдыхаем. Перед нами — начало тротуара, ведущего вдоль здания и железнодорожных путей. Здесь нас уже не будет видно. И, разумеется, вход на станцию никто не охраняет — кому она нужна? С другой стороны, такая беспечность имеет под собой основания — поскольку двери на замке. Дёрг-дёрг. Лязг-лязг. Не открывается. — Можете высадить окно, только как можно тише? — спрашиваю я. Ирма пожимает плечами, потирая щёку, как-то быстро кооперируется со своими бойцами и они сообща наносят по стеклу удар тыльной стороной своих бутафорских секир. Разумеется, никакого эффекта. На лицах гномих — трепет. — Этот материал неподвластен даже нашему магическому оружию! — шепчет Гог, ведя пальцами по глади стекла. — Воистину, мы в мире богов. — Попробуйте камнями или палками, — советую я. Сперва мне не верят, но затем большой кирпич — творит необходимое чудо. Это вызывает понимающий кивок Тэл-Талимара: — Там, где бессильно оружие смертных, порой спасают элементарные силы природы. Вместе мы расширяем дыру и залезаем внутрь — при этом даже нет нужды беречься от острых осколков, потому что это какое-то особое стекло, которое поддаётся с трудом, проминаясь и покрываясь паутиной трещин, а затем — рассыпается в мелкое крошево. Тёмный зал станции. Освещения нет. Прежде чем я успеваю поставить это на повестку дня, а точнее — полуночи, Ирма извлекает большой масляный фонарь в резном корпусе и гордо показывает мне — мол, как знала, что пригодится. Тусклая аура этого светильника не достигает даже стен, только слепит. Однако, остальные приключенки тоже извлекают такие же фонари, поменьше, и зажигают их. Вот же — одно слово, гномы. Кто бы мог подумать, что они захотят на игре настолько дотошно и выпендрёжно воспроизвести древний быт… Вместе созвездие фонариков озаряет зал гораздо лучше. Пока я пытаюсь понять, куда двигаться, Ирма дёргает меня за плащ, указывая вбок. Я не могу понять, что привлекло её внимание — прочие гномы быстро улавливают тайный смысл сцены гораздо быстрее, пялясь с восторженнным неверием в ту же сторону. — Карта, — боготворящим голосом шепчет Балрог. — Смотрите, это же полная карта Мира! И я, вглядываясь, понимаю, о чём она. На стене слева от входа — огромная карта окрестностей. — Да какой с неё прок, — шепчу я. — Фотоаппаратов всё равно нет, а так — не запомнить… — Гог! Перерисовывай! — не обращая внимания, командует Ирма. Гном, аж высунув язык от усердия и предвкушения, извлекает бумагу и карандаш, принявшись затем споро, демонстрируя изрядную художественную подготовку, набрасывать линии. Неожиданно что-то щёлкает и у карты загорается подсветка. Гномы замирают и начинают оглядываться. Они не слишком обеспокоены, зато у меня — нехорошие предчувствия. — Так — удобнее? — раздаётся скрипучий голос откуда-то сверху. Все взгляды моментально обращаются на фигуру, которая стоит у перил на втором этаже станции. Это старик весьма неухоженного вида. Помимо его голоса, эхо разносит ещё какие-то странные звуки — пыхтение, шипение, подвывание — вскоре становится очевиден и их источник, потому что говорящий подтаскивает за поводок к перилам нехилых размеров собаку. То ли овчарку, то ли ротвеллера, то ли помесь… Собака рвётся в сторону лестницы, она явно непрочь добраться до нас. Видя зверя, гномы опасливо берут наизготовку пластиковые топоры и приотступают. Старик принимает это за бегство и я вижу резко наставленную на нас двустволку. — Э, нет, — с пьяной хитрецой говорит старик, грозя пальцем и тут же ухватисто возвращая руку на ложе оружия, — Куда это вы, бляди, собрались, на ночь глядя? — Кто ты такой, старец, и по какому праву разговариваешь так дерзко с Королём Семи Холмов Балрогом? — бесстрастно спрашивает Ирма, прежде чем я успеваю её остановить, объяснив разницу в поражающей силе между нами и «старцем». Дед останавливается на площадке, не дойдя до лестницы, и властно поднимает ружьё в руке. — Я — Кромант! — объявляет он каркающим голосом. — Хранитель Края Света, поставленный здесь Богами оберегать его от таких, как вы! А это — мой магический посох, и он испепелит любого, кто сделает хоть шаг без моего приказа! Последние слова Кромант уже не выкрикивает, а ревёт истерическим дрожащим голосом. — Некромант? — переспрашивает Ирма, пока я пытаюсь восстановиться от такого удара по моей бытовой логике. — Нет! — яростно и пафосно встряхивает куцой бородкой старик. — Некроманты — это некроманты, а я — Кромант! То есть, совершенно наоборот! Непохожий на них!.. Ну-ка, стоять. Сейчас я с вами разберусь, — бормоча проклятия, старик торопливо семенит по лестнице вниз. — Возможно ли, чтобы посох убивал с одного удара? — тем временем в сомнении спрашивает у меня Балрог. Я отчаянно киваю. — Держитесь от него подальше. Будет использовать — падайте на пол, прячьтесь за углы. И, кстати, ваши топоры на него не действуют. Лучше руками… и верёвками потом… — Откуда ты знаешь? — Ирма смотрит на меня с недоверием. — Ты уже была здесь когда-то? — Не важно. Все мы были, — фаталистически отвечаю я, целую Ирму в щёку и направляюсь к старику, бросив напоследок: — Прости и, возможно, прощай, дорогой. Я иду его отвлекать, а вы — постарайтесь не потерять время зря… — уже через несколько шагов я запинаюсь и как бы случайно скидываю с себя плащ. — Ай! — пищу я, глядя на сторожа-мага жалобно, прикрывая себя неловко одной рукой — так, что одна грудь спрятана, а другая — на виду. — Я потеряла одежду! Не поможете ли вы мне её найти? Вместо ответа он наставляет на меня двустволку и цедит с лукавинкой в глазах. — А вот свои трюки на мне можешь не пробовать. Меня предупредили о том, что ты придёшь, и что твои объятия превращают мужчин в рабов… Так что будешь применять свои чары на нём, — дуло сдвигается в сторону пса. — В каком смысле? — бормочу я, не в силах поверить в самый очевидный ответ... Но это именно он. — А в таком. Выбирай, в какую дыру его примешь. Ртом или пиздюхой? — Что?.. Старик внезапно оказывается вплотную и ружьё упирается мне в висок. Гномы дёргаются, но останавливаются — чтобы совсем удержать их от глупостей, я незаметно поднимаю ладонь. — Иди к Курьеру, — гипнотически цедит старик. — У него давно не было его собачьей бабы. Ты вполне сойдёшь, — он приподнимает дулом один из моих сосков. Это больно и холодно. — Я не хочу, — просто отвечаю я. — А уж я-то как не хочу, — паясничает дед. — Но придёть-ца, внученька моя, придёть-ца. — Я не твоя внучка, — парирую я, стараясь следовать указанным курсом как можно медленнее. — А кому ж тебе ещё быть… Елизавета Антоновна Неварова, — рубит он меня словом, как поддых. — Деда..? — спрашиваю я тупо, пытаясь вместить в голову: итак, у меня есть дедушка, работающий бомжеватым сторожем в заброшенном посёлке и хорошо знающий обо мне — хотя я о нём первый раз слышу. Отчего-то невыносимо хочется поверить. Ведь, в конце концов, я не всех дедушек знаю. А родная душа — это как-то спокойнее. Можно договориться… По крайней мере, не убьют, ура, ура, тьфу, гадость-то какая, не могу поверить, что это чувствую я, что это моя естественная реакция... — Да, внученька, — говорит старик, от которого невкусно пахнет многолетней дурной жизнью — взяв меня за щёку заскорузлой рукой, он поворачивает мою голову в сторону пса, — Смотри, у него уже стоит. Иди… ИДИ! — рявкает он, нацеливая на меня двустволку, поскольку я не проявляю поспешности. — Он же меня укусит! — пищу я. — Не укусит. Покажи ему… Чем богата, — дед облизывается и шумно дышит. Я встаю с разведёнными коленками перед порыкивающим псом, опираясь на руку сзади, и начинаю гладить себя по половым губам, раздвигать их двумя пальцами. Всхлипываю, вздрагиваю. Пёс огненными глазами глядит на меня — потом наклоняется, я чувствую приближение горячего тела. О, мерзость. Он мне лижет. Нелепо, смачно — чавк, чавк, чавк. Язык неожиданно сильный, но от резкости ощущений, от нечеловеческого смрада, от дула двустволки, вставленного в ухо, мне совсем ничего не хочется. Я вытираю сухой глаз — слёз тоже, как назло, нет. — Ну, что, нравится? — спрашивает старик. — Совсем не нравится, — бесцветно отвечаю я. — Ничего, — он гладит меня по голове, — после того, как я поселю вас на месячишко в одной каморке, тебе начнёт нравиться. Сама под него начнёшь залезать. Просто чудесно. До сих пор мне было сухо, шероховато, неудобно — но от его слов я вдруг понимаю, что мне против моего желания захорошело. Я представляю, что у меня нет выбора, кроме как жить с собакой, это моя последняя реальность, и по моему лону течёт незримый поток сиропа, готовый расцвести едва проявляющимся, ласковым и тяжёлым жаром. — Нуви! — страдальческий голос Ирмы заставляет меня выбросить руку навстречу. — Балрог, нет! — взвизгиваю я. — Нет… Всё под контролем. Под… ммм… Помни об Александре Невском… Я не знаю, каков эффект моего жеста, но стрельбы не воспоследовало, это главное. Пёс, обеспокоенный криками и шумом, рычит, но затем пытается наползти на меня. Он дистанционно меня «трахает», скользя лапами по плечам и груди. Я беру его за член рукой, но в ухо мне снова тыкается ружьё. — Нет уж, нет. Или губками, или пёздочкой. Конечно, губами. Я всё ещё надеюсь, что мне удастся отделаться символическим половым актом. Пёс, словно угадав мои намерения, валится на спину, «улыбаясь» своей доберманско-овчарочьей пастью и «здороваясь» согнутыми лапами. Я, с трудом преодолевая отвращение, касаюсь губами конца его розового «приятеля». Запах шерсти для меня — как запах грязи. Понимая, что старику не хватит, начинаю, перекрывая дыхание носом, лизать вдоль противной пурпурной поверхности. Кажется, что мой язык постепенно очищает её, устраняя вонь — а может, это я притерпеваюсь. И всё равно, когда мои губы целуют конец псового фаллоса, я не способна перебороть себя и взять его в рот. — Нет, — выдыхаю я. — Не могу. — Тогда — в пизду, — неумолимо пожимает плечами дед. * белый хайратник — повязка, обозначающая, что её носитель умер, и его надо игнорировать. Надевшие белый хайратник, полежав, должны идти к мастерам («в мертвятник»), где получают новые роли и, возможно, «отрабатывают» ** энханс — технологическое улучшение