Собрать по осколкам

      Как принять, что ты осталась одна? Мама ушла почти месяц назад, Женя — больше полугода назад. Было тяжело уже так долго, что Этери не замечала как время утекало, словно песок сквозь пальцы. Жизнь любого человека, связанного с профессиональным спортом, зациклена на стартах. Этапы, финал, Чемпионат России, Европы, Первенство России и Чемпионат мира — вот то, ради чего она заставляет себя вставать каждое утро. Ещё недавно Женька говорила, что она должна жить не ради всего этого, эффективно убеждала, что за сотней масок сильного тренера Этери Георгиевны осталась ещё трепетная и тёплая Этери без отчества. Но Жени нет, и той Тутберидзе без неё не осталось тоже. Всё её существование снова свелось к работе и пустым сочувствующим взглядам. Собой она становилась только когда стрелки часов переваливали за двенадцать. Днём она была Этери-тренером, которому не интересно ничего ни о спортсменке Евгении, ни о чем другом, что происходило за пределами Хрустального, но в глухой ночи она могла позволить себе заплакать, или зайти в интернет в поисках фото новой счастливой жизни Жени. Потому что умирающая где-то глубоко в сердце Этери-женщина всё ещё не могла без своей девочки. В один из таких дней, когда руки Тутберидзе автоматически потянулись к трансляции французского этапа, она, наверное, окончательно осознала, что потеряла две главные гавани своей жизни. Потому что перед собой она увидела не Женю. На льду представительница России Евгения Медведева. Платье на далеко не тоненькой фигурке синее, жуткое — знакомая, родная Женя бы отвергла сразу же. Посмотрела бы в её глаза, ища одобрения и просто бы окунулась в объятия. Заглядывает ли она теперь в глаза кому-то так же? С любовью, с радостью и гордостью? Этери смотрела на прокат почти не отрывая глаз и захлебывалась слезами, что скатывались по лицу. Было больно почти так же, как в ночь с 7 на 8 ноября несколько недель назад. Она знала, что программу ставили по желанию самой Медведевой. Что этот джаз с ужасным ритмом — желание девочки, вырвавшейся из клетки, которая на самом деле была её объятиями. Что все эти позорные программы, платья, слова были только, чтобы ударить её как можно сильнее. Чтобы дать понять — даже самую крепкую нить можно разорвать, если сильно захотеть. Двойной тулуп был неожиданным и закономерным одновременно. Жене словно оборвали крылья на льду — Этери сказала это Дудакову на открытых прокатах, когда они стояли в Новогорске. Короткую тогда она выдержать смогла. Без платья. Тогда было сложно говорить и не кричать, думать и не задыхаться. Тогда было совершенно бессмысленно и не видно. Был только Глейхенгауз с его влюбленными речами и сочувствующими взглядами, которые не понимали, что потеря Жени была не менее сложная, чем потеря матери. Она не помнила с того месяца почти ничего, кроме отрывочных ночей. Совершенно не знала, как добиралась до работы из дома, как ни разу не попала в аварию от стоящего кома в горле. Было, честно говоря, всё равно. В декабре стало действительно чуть легче, как все и говорили, пытаясь поддержать. Появилась цель завоевать золото на Финале и в юниорах, и во взрослых. Этери остро почувствовала, что нужна была Алине, которой вдруг тоже стало очень сложно. Осталось только быть морально готовой, для того, чтобы защитить своих учениц от жуткого мира, который сломал её. Единственное, что она сказала себе, пообещав Алине быть рядом, что она не станет привязываться как к Жене. Не станет приглашать к себе в квартиру, впускать в жизнь. И, конечно, влюбляться. Это было глупым уточнением, но почему-то ей очень хотелось, чтобы та часть сердца, где плотно засела Женька, никогда бы не стала чей-то другой. Так казалось правильно.  — Алина, руки держишь слишком низко, так упадёшь! — выкрикнула Этери в другую часть катка. Прилететь в Канаду несколько дней назад было странно. Из-за океана она казалась такой маленькой и страшной, но оказалась большой и одинокой. Похожей на Россию, но совершенно другой. Ещё страннее было прилететь и не услышать смех, даже тот незнакомый, с прокатов. Канада с мая 2018 плотно ассоциировалась лишь с одним именем, которое навсегда засело в голове: быть здесь и не увидеть её казалось такой глупостью:  — Этери, ты не думаешь, что Кристина выглядит какой-то пустой? Глейхенгауз шептал очень близко, рядом с шеей, касаясь своими пальцами её талии, чтобы удержаться. И Этери его не слушала, просто потому что было противно. Его низкий голос звучал как гром, которого она боялась с детства. Его всё ещё хотелось, как минимум, прибить за его улыбку, за его ненужные слова и цветы. Всё это звучало глупо, всё это было глупо: его попытки снова её соблазнить, поддержать. Он не понимал, что никогда не сможет дотянуться до самого сокровенного, потому что Этери не смогла бы его любить, если бы он её послал и бросил. А её смогла. Впервые она поняла, что не сможет заставить себя забыть обо всём летом, когда на отдыхе с Дишей начала видеть в совершенно незнакомых девушках черты только одной.  — Да. Но ты прекрасно знаешь, что это для неё сложно сейчас. Отвечать приходится, даже если от прикосновений его рук подташнивает, и хочется сбежать, даже сильнее чем зарядить ему пощечину, чтобы даже не пытался. Обычно она бы, конечно, сказала, что недовольна. Но было несколько «но». Во-первых, Алина росла. Превращалась из маленькой прыгучей малышки в настоящую цветущую девушку, и её было по-человечески жалко. Во-вторых, она придумала «Призрака оперы» для Жени, сразу после их ссоры, когда в душе ещё была маленькая надежда, что всё обрадуется. В-третьих, в итоге из этого вышла программа-просьба, обращение. Чтобы Медведева помнила, чтобы она думала. Такое скатать было сложно. Сложнее, чем олимпийскую программу, сложнее, чем преодолеть взросление. Потому что это была настоящая история, скрытая за выдуманной. На такое были способны только одаренные зрелые фигуристки, и Этери дала эту программу на вырост, понимая, как может быть сложно. Прокат короткой на тренировке, в целом, вышел неплохим. Кроме страха в глазах, который на пару секунд застыл в глазах Загитовой. Вот это пугало по-настоящему. Бесстрашная Алина взявшая олимпийскую высоту в пятнадцать лет, вдруг стала бояться себя и льда.  — Неплохо, Алин. Три-три-три поделай, пока. Именно сейчас захотелось чтобы она была похожа на Медведеву. В ней Этери, конечно, тоже искала родное. Тот же взгляд, те же слова, те же жесты. Иногда, она ловила себя на мысли, что все девочки на катке неосознанно переняли у Жени какие-то черты. Реакцию на боль и победы, глупую привычку закусывать губу, яркую улыбку. Но никто всё равно не смог приблизиться. Потому что у настоящей Медведевой было особенное, что-то такое незаметное и самое важное: она не спорила, а продолжала фразы Этери с полуслова, приходила в тренерскую после тренировки и оставляла на столе стаканчик кофе и что-нибудь съедобное, потому что знала — Этери не спала полночи, записывая гениальную идею программы, и дома будет совсем поздно. Она делала это без просьб или напоминаний. Просто знала, когда нужна была больше всего, могла прийти и обнять без слов, или, наоборот, долго-долго разговаривать и слушать. Она была неидеальна и неопытна, но такая настоящая, что хотелось рыдать от счастья. Этери не хватало такого человека очень много лет. Да, была семья, когда-то был отец Дианы, и какие-то бесконечные романы на пару ночей, которые всегда заканчивались, потому что она была предана своей работе. Женя появилась поздно. Но Женя не осуждала, Женя любила любой. С ней было хорошо, счастливо и спокойно. Пока она не разрушила своими же руками то, что было. Пока Медведева не сказала лишнего, а она не остановила. И Брайана именно поэтому было так больно видеть. Не потому что он забрал у неё титулованную ученицу, а потому что Женя пошла к нему, когда ей было плохо, а не к ней. А она позволила и сама сделала так, чтобы её чемпионка вдруг лишилась крыльев.