Собрать по осколкам

      Она проснулась декабрьским утром на старой, неудобной даже, чтобы вздремнуть, кровати с отмёрзшими пальцами и усталостью в глазах. Саранск встречал холодом и каким-то иррациональным чувством страха.   Как только Этери открыла глаза и хотела было начать сквозь зубы выкрикивать неприличные выражения о том, что федерация снова выбрала какой-то захудалый отель, где не было даже чертого отопления, как почувствовала знакомый запах, который сразу же ударил в нос. Запах любимых цветов.   Пионы ярким шлейфом разложились на старой скатерти, отчего на секунду она вдруг почувствовала себя снова как в далеком двухтысяча семнадцатом.   Этери босиком подошла к столу, забывая о том, что пол здесь особенно холодный, и аккуратно вытащила маленькую записку, виднеющуюся из-под пышных цветков. Имени отправителя не было, но этот четкий размашистый почерк она знала слишком хорошо: «Надеюсь, Этери Георгиевна сможет меня простить, потому что я знаю, что поступила правильно».   Даня дарил много прекрасных букетов, которые, как бы она не противилась, всё равно заряжали приятным настроением по утрам, но пионы — о них знал только один человек, и от этого становилось невыносимо больно.   Улыбка сразу пропала, а записка полетела в мусорное ведро. В комнате ощутился ещё более жуткий холод, и ноги моментально замёрзли.  — Ты уже проснулась? — Диана улыбнулась, замечая маму, уже успевшую собраться на тренировку.  — Да. Диш, откуда цветы?  — Курьер принёс. Имя не сказал.   Диана чмокнула маму в щёку и вышла из комнаты. Так и началось её утро двадцать первого декабря.

***

  Алина в тот день была особенно не собрана. Все прыжки получались грязными и неуверенными. Даня ручался, что он к этому не имел никакого отношения, а Алина доказывала, что просто волнуется. Этери видела, что врут оба. Видела, как Алина прячет потерянный, наполненный только страхом до краёв взгляд и смотрит куда-то совсем не туда, куда стоило бы. Но спорить ни с одним не собиралась. У самой день тот выдался, мягко говоря, не очень. К концу тренировки не изменилось ничего: ни когда её попросили сделать пару каскадов, ни когда попросили скатать Кристину. Образ сильной девочки разлетался почти на глазах.   Она взрослела. Уже была совсем не похожа на Алину прежнюю. Иногда Этери открывала альбом с олимпийскими фотографиями и долго смотрела. На Женю, на себя и на Алину. И просто думала, когда всё успело так измениться?   С юниорками было проще. Аня и Саша соревновались в чистых четверных, Алёна скромно катала свой простой набор, робко заходя на каждый прыжок. Все из них падали и ошибались, но в программах были абсолютно чистыми. И воспоминаний, что смогли бы ранить так глубоко, с ними тоже не было. Они были ещё слишком маленькими, чтобы напоминать ей о чем-то столь сокровенном.   На удивление, Женя на тренировках стала вспоминаться всё реже. Она перестала всплывать, когда Этери шла по коридору, зашнуровывала коньки или просто заваривала чай. Тутберидзе стала отходить от всего того ужаса и, наверное, с уверенностью могла сказать, что когда-нибудь отпустит до конца. Но, когда она делала вещи, подобные утреннему букету, всё снова возвращалось на круги своя. Этери не видела её в течение тренировки ни до, ни после. Скучала ли женщина по ней? Конечно, да. Всегда, каждую секунду. Но были вещи, которых новой Медведевой касаться было нельзя, и об этом, как бы не было страшно, надо было сказать фигуристке в лицо.   На жеребьевке никто из тимТутберидзе не попал в последнюю разминку. Раньше она бы восприняла это как издевательство, злую шутку судьбы. Не потому что это мешало, а потому что Женя любила кататься в последней разминке. Но теперь, когда Жени нет, а у неё на плечах дебютантки Аня и Саша, потерянная Алина и всё-всё понимающая Алёна — это было сродни подарку судьбы. Чем дальше от последней разминки, тем легче дышать девочкам. Чем легче дышать ей… Готовить Алину было не так сложно, как казалось со стороны, но всё равно очень тяжело. Где-то сказать чуть более теплые слова, где-то похвалить за не самый идеальный прокат — типичный рецепт, но надо было, чтобы Алина услышала. Не закрылась и убежала, а поняла и сделала. С ней всегда самым главным было сбалансировать на этой грани. И сегодня у Этери получилось. Спокойно, рассудительно показать, что она сможет. Это ведь её работа, дар, как говорили многие, просто помочь совладать с эмоциями, где-то отдать часть своей энергии и опыта, чтобы помочь показать образ, а не позволить ему взять вверх над хрупкой фигуристкой. Выступать в середине всегда слегка легче, и это тоже сыграло свою роль. Седьмой номер для Алины стал счастливым в этот раз, главное, чтобы она осознала, что нельзя поддаваться страху, живущему в нас. Саша, которой выпала честь быть в первой тройке выступавших, сделала всё идеально. Так, как на тренировках, но её прыжковый контент в короткой не был столь сложен как в произвольной. Все понимали — она проиграет эту битву, если все остальные откатают чисто. Аня и Алёна были больной темой для Этери. И тот факт, что выступали они друг за другом, возможно, сыграл в этот раз роковую роль. Щербаковой, провалившая до этого ФГП, нужно было много энергии и поддежки, и Этери просто не хватило для Алёны. Та упала, совершенно глупо споткнувшись на дорожке. Но, в целом, это была победа. Для всего штаба и для девочек. Самое страшное предстояло в будущем. Но на этот раз только для неё самой. Нужно было выдержать последнюю разминку — такая себе месть за слабость. Выдержать тяжелый, далёкий и некогда такой любимый взгляд, который пробивался в самую глубину души. Не заплакать, не убежать от него, а просто стоять и наблюдать. За соперницами своих девочек. А ещё главным было поймать Медведеву. В Канаде она стала, кажется, такой недоступной и счастливой, что тайное желание просто впиться в эти губы и понять, есть ли там ещё малышка Женька, стало почти осязаемым. Но она знала, что нельзя. Она знала, что это против её принципов — прощать она не умеет. Как бы она ни убеждала себя прекрасным декабрьским днём, что она справится, сможет преодолеть, этот голос застал её в расплох.  — Мистер Орсер, подержите мою олимпийку, пожалуйста? — спокойно, где-то совсем рядом.  Эта Женя была мало чем похожа на старую, счастливую. Но запах… Он не изменился, ничуть. Всё те же любимые пионы и вино. Красное, терпкое, грузинское. Такое как Этери хранила дома для особенных случаев. И кожа у Медведевой, кажется, в другой жизни, на вкус была, как это вино, по крайней мере, пьянило не хуже.  — Медведева! Голос получился холодным, словно металл. Но Женя услышала, узнала. Ведь не могла не узнать, ну, или так убеждала себя Этери.   Она отошла в правый угол и просто ждала, пока фигуристка подойдёт. Ждала со смесью страха и надежды. Этери только сейчас поняла, что останется практически наедине с ней.  — Что ты хотела? — приятное «ты» могло бы так же приятно разлиться внутри, если бы в словах не было столько льда и безразличности, от которой снова начали потряхиваться руки, и она убрала их за спину. От близости с Медведевой сносило крышу, разрушались все стены. Одно её слово, один тёплый взгляд, и она бы сломалась, к чертям отбросила бы все принципы и просто поцеловала её здесь и сейчас. Но она молчала и смотрела так холодно, что в жилах стыла кровь.  — Больше никогда не смей присылать мне цветы. Не смей вспоминать о моей матери. Она тебе никто после того, как ты ушла, понятно?   Лёд вырвался наружу, от чего осколки сердца разламывались на кусочки ещё мельче. У Жени выступили едва заметные слёзы, но Этери в тот момент пыталась не смотреть ей в глаза, не думать, что в тот момент ей делает ещё больнее, чем она когда-то сделала ей. Меньше всего она хотела этого, но войну начала не она. И проигрывать Этери не умела. — Правда? — голос фигуристки слегка дрогнул, и от этого у неё в тот момент постепенно начала слетать крыша. Перед Этери снова была маленькая девочка, как когда-то давно.   Потекла слеза. Она хотела машинально стереть её с лица, протягивая руку, но потом вспомнила, что этим начнёт разрушать то, построенное за многие месяцы. И сразу убрала её за спину.   — Что правда?   — Правда, что ей стало всё равно на меня?   Этери увидела в её глазах то, от чего вдруг стало страшно и горько. Она увидела боль, которая прорывалась за маской льда. Хотелось ответить, что это не правда, что это порыв злости. Просто чтобы не видеть этой боли в родных глазах. Но она не успела.   — Дженни, всё. Выход на лёд.   Женя не смотрела последним взглядом на Этери, не пыталась утопить её словами, как делала это Тутберидзе, она просто молча ушла, и пустота, которая, вроде как, постепенно начала заполняться, снова накрыла её с головой. Она так и осталась на том же месте, не решаясь сделать шаг, ведь ходить по тонкому льду порой опаснее, чем по лезвию ножа. А она не смогла. И смотрела туда, где стояла Женя долго-долго и шептала:  — Женечка, не верь мне, никогда не верь. Ты всё сможешь, родная, всё-всё. Только будь. Но Женя не услышала. Оставшись в конце списка одинокой и брошенной. — Этери Георгиевна, это Вам! — маленькая девочка с двумя косичками, которые она так и не расплела после церемонии награждения, с букетом нежно-розовых пионов и вином в руках стояла на пороге её квартиры, улыбаясь во все тридцать два и протягивая свой клад.  — Спасибо, Женька, — когда она была рядом, все маски сходили с лица, было лишь желание жить и всегда так широко и искренне улыбаться, как она это делала сейчас. — Так, а вино мы откуда украли? — Что сразу украли, Этери Георгиевна? — Женя сделала шаг в квартиру, отдавая всё, что было у неё в руках, Тутберидзе. — Может, я его купила? — Купила? — Этери рассмеялась, и Женина улыбка стала ещё шире. — Кто тебе его продаст, Жень? Тебе только семнадцать пока. На эту фразу у Женьки надулись щёки, но она моментально оттаяла, продолжая освещать давно потухший дом своей энергией. — Ладно, Вы правы, у мамы забрала, — Медведева стянула свои сапожки и повесила куртку на крючок, когда Этери Георгиевна слегка закатила глаза и направилась на кухню. Слишком хорошо она знала свою Женьку. На улице был холодный, снежный вечер. Фигуристка сидела за столом, жмурясь от солнца, и смотрела. С такой радостью и счастьем, что Этери хотелось сжать её до сломанных рёбер и уже никогда не отпускать. — Этери Георгиевна, вы такая красивая. — смущённо сказала Женя, делая глоток вина. Этери говорили это так часто, что она не верила: лесть, желание угодить, но никогда не правда. А вот с Женькой было иначе: ей хотелось верить и опускать глаза в пол, потому что Тутберидзе была в неё влюблена. Чертовски. Как бы не странно было это признавать. — Спасибо, солнышко. Пойдём ко мне, я достану твой подарок, — так же смущённо ответила Этери, провожая фигуристку в свою комнату. Женщина выбрала для неё особенный подарок. Такой, какой бы хотела, чтобы был у Женьки, как и её душа — тоненькое колечко с парой камней. Она подошла к столу, чтобы дотянуться до коробочки на полке, как почувствовала чужое дыхание рядом. Тренер даже толком не успела осознать происходящего, когда Женя вдруг руками прижала её бёдра к столу так, чтобы не было шанса выбраться, и, прокусив шею, слизала струйку крови. Она прошлась по коже горячем дыханием и целовала, целовала и целовала, отодвинув рубашку женщины вниз. — Женечка, что ты делаешь? —  голос вышел хриплым из-за пересохшего от возбуждения горла. Её волосы совсем рядом пахли пионами, очень ярко, и мучительно-мучительно сладко. Так же как и кожа. Малышка Медведева её чертовски сильно соблазняла. — Этери Георгиевна, я… — шёпот прямо в шею. Женины руки пролезли под бюстгальтер, сжав грудь. Тутберидзе стиснула зубы и застонала, прижимаясь бедрами ближе. — Блять. Этери держалась. Стойко столько месяцев ждала, что желание взять фигуристку прямо на бортике рано или поздно сойдёт на нет. Но девочка, сама не зная, попала в самую точку. Блондинка развернулась, со всей сжав кулаки, и, наконец, увидела почти черные зрачки Медведевой. Казалось, она запомнила это навсегда Но, когда Этери прикоснулась к её губам, яркие цветные салюты под полуприкрытами веками стёрли всё, включая последние остатки разума. — Вы такая… Женя дышала так шумно, что, казалось, именно она забрала весь кислород из комнаты. И сердце её под руками Этери, срывающей пуговицы с платья, стучало как сумасшедшее. — Тщщщ, — Этери прикоснулась пальцем к чужим губам и вернулась к поцелую. Её запах сводил с ума, туманил все мысли. Не прерывая поцелуя, Женя снова вжала Этери в стол и стянула с неё рубашку, которую она всегда надевала на важные мероприятия. Ноги подкосились. Если бы рядом не было Медведевой, она наверяка бы уже упала на пол. Её держали лишь тёплые знакомые руки и губы, которые изучали каждый сантиметр лица. Женя предстала ей в совершенно новом образе. С красным румянцем на щеках, горячим дыханием и вином на губах. — Можно? — руки опустились на ширинку джинс. Хотелось сорвать с себя, с неё всю одежду сразу и впиться зубами в грудь. Но брюнетка была маленькой и неопытной, нельзя было испугать её Женьку. Теперь её. Фигуристка ответила одним взглядом и просто выгнулась, когда холодные пальцы Тутберидзе раздвинули ткань трусиков. Дрожащая рука Медведевой параллельно скользила вдоль ложбинки груди Тутберидзе, настойчиво спускаясь ниже. — Ох, черт! — протянула сдавленно Женя, закидывая голову назад и прикрывая глаза от наслаждения, когда рука брюнетки коснулась влажных складок. Зрачки Этери и вовсе потемнели от бешеной страсти и возбуждения… Тренер толкнула Медведеву на кровать, сбивчиво дыша в губы напротив. Провела языком по ним и словила каждый стон, когда нежно поглаживала её там… Скользнула влажным языком ниже по подбородку, спускаясь к шее. И, наконец, еле сдерживаясь, оставила засос на шее. Меньше всего хотелось думать, как потом скрывать его на тренировках. Потому что все должны знать: Женя её. Фигуристка лишь вплела свои руки в волосы блондинки, требуя большего… Прижалась ближе к ней и расстворилась в прикосновении пальцев, которые играют на ней словно на пианино. Этери одной рукой ловко разорвала последний кусок ткани на своей девочке, второй продолжала поглаживать её спину. — Этери, — простонала Женька, едва удерживаясь, чтобы не закричать, пока женщина осыпала её горячими поцелуями. Тутберидзе легонько прикусила её сосок, заводя руки за голову. Время для неё придёт позже. — Пожалуйста, — девочка смотрела на неё так жалобно, и это отрезвило. Этери была чертовски возбуждена, так что не хватало воздуха и думать не хотелось совсем. Словно ей тоже было не больше семнадцати. Но Женя, даже такая соблазнительная, была не опытной малышкой до кончиков пальцев. Оставался главный вопрос, который и возбуждал ещё сильнее, и пугал: — Жень, я у тебя первая? — голос дрогнул в самом конце, и почему-то захотелось плакать. Медведева залилась краской, разглядывая потолок, и еле-еле на выдохе выдала: — Да. Ком в горле растворился, и очень хотелось просто её обнять и не отпускать. Женя доверилась Этери, позволила ей стать такой важной фигурой в жизни. — Тшш, не смущайся. Ты бы знала, как я тебя хочу, — шепнула Этери, и на выдохе, когда Женя прикрыла глаза, вошла в неё кончиком пальца, чувствуя как на нём остаётся сладкая влага. А потом та выгнулась ещё сильнее и уже не смогла сдержать крики. Тутберидзе двигалась в ней медленно, стараясь не поддаваться страсти, но когда, наконец, вошла полностью и сделала несколько резких толчков, почувствовала как сокращаются Женины мышцы. — Тери. Женя дышала рвано, почти задыхаясь в некоторых моментах, и смотрела на свою Этери возбужденым взглядом. — А ты? — закусила губу только что отошедшая Медведева. Хотелось ощутить Женю в себе полностью, почувствовать как она входит на всю длину сразу и двигается. — Иди ко мне, — сказала женщина, поцеловав её руки. Этери слизнула со своих пальцев жидкость, смотря прямо в глаза Медведевой, и, прикоснувшись пальцами Жени к себе, вошла сразу двумя. Казалось, что мир взорвался. Она выгнулась, закрыла глаза и окунулась в чувства, ощущая свою невинную Женечку в себе. Фигуристка смотрелась потеряно, но так фантастически, когда поцеловала свою Этери и, проведя второй рукой, снова сжала аккуратную грудь. — Третий! — крикнула Тутберидзе уже не очень понимая, что происходит. И просто отдалась в руки фигуристки. Женя вошла во вкус, действуя по инструкции своей Тери. Целовала её так долго, что болели губы, и держала в руках так крепко, словно она могла куда-то уйти. — Ты — мой самый лучший подарок,— шепнула Женька в ухо. От этого её тело взорвалось, так как никогда в жизни. Было настолько ярко и приятно, что хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. — Я люблю тебя, Женька, — выкрикнула она на последнем толчке, чувствуя, что это самое правильное, что она делала в жизни. В тот вечер они заснули вместе: влюбленные, счастливые и самые радостные. А теперь засыпали совсем рядом, но в разных постелях. Где было холодно, и не было любви.