Собрать по осколкам

      Европа подкралась незаметно, схватив за горло когтистыми лапами страха. Этери не помнила, как оказалась в Минске, как Глейхенгауз начал оказываться в её номере по вечерам всё чаще. Ей просто было проще жить так, не думая о последствиях, о том, как бы чувствовала себя от прикосновений Дани настоящая Этери Тутберидзе, которая билась о клетку равнодушия где-то глубоко в груди и всё ещё не могла забыть одно и то же имя. Которое, к великому счастью, уже не так крутилось на её губах. Она приходила, целовала его и забывала, что только что произошло, не хранила в памяти каждую секунду, каждый вздох, каждое слово — выкидывала в помойку воспоминания о его грубых прикосновениях и словах, потому что от долгих размышлений об этом к горлу подступала тошнота. У новой Этери был один смысл жизни — дети, которые всё ещё не могли без неё: Алина, Саша, Аня, Алёна, Элизабет, Камила, Даша, Майя, Соня, Даня и даже Морис, что всё ещё был для неё маленьким мальчиком, — все, кто был в группе. Они были Этери как родные, она их растила и принимала. Но уже не так как раньше, потому что зареклась никогда не привязываться. А привязаться хотелось. К кому угодно, главное, чтобы, как с Женей, сердце билось так же часто как, когда она выступала. Чтобы, наконец, отвязать ярлык «особенная» от её имени. Чтобы не так болело от её улыбки кому-то другому. Но ещё больше хотелось, чтобы особенная девочка снова вернулась в её жизнь. Как ученица. Хотя по-прежнему в голове и крутилась лишь одна фраза: «Не прощу». Её сил без этой девочки больше не хватало даже на Алинку, которой действительно была нужна поддержка. Этери держалась ради учеников, правда. Не рыдала на публике, не уходила в какие-то свои мысли, эмоции, но выходило скверно. Короткая программа Алины должна была стать кульминацией её состояния. Тренер стояла перед зеркалом утром и думала почти вслух, что сегодня нельзя быть слабой. Надо держать себя ещё сильнее, потому что Алина не сможет сама, ей не хватит сил совладать с огромной хаотичной волной, что накрывает всех с выходом перед тысячами людей. Девочке нужна была сильная Этери-Георгиевна-тренер. Но из зеркала испуганными и усталыми глазами смотрела сломленная Этери-женщина, которая обнимая себя руками, знала только одно: без Жени в любом качестве она рано или поздно закончится.  — Знаешь, мне кажется, ты с каждым днём становишься всё красивее и красивее, — шепнул Глейхенгауз в шею, так что по телу автоматически прошлись мурашки. Ему нравилось вот так подходить со спины, пугать, делать комплименты — словно ему было не больше двадцати. Ему, казалось, наверное, что так он улучшал её настроение или что-то подобное. Но ей это не нравилось никогда. Потому что его словам верить не хотелось. От них на душе не расцветала весна, а гнило что-то большое, как будто рождалась ненависть.  — Спасибо, — поцелуй пришёлся в уголок губ, оставляя на его лице ментолово-вишневый блеск.

***

Сколько раз она обещала слушать свой внутренний голос? Сотню, тысячу раз, может, миллион? Но почему она так и не научилась действовать так, как он говорит? У Алины болела нога. Этери знала, что она ехала сюда с огромной раной на всю стопу под правым коньком. Знала не потому что Алина сказала или Даня проболтался, а потому что увидела, как ученица вдали ото всех шипела в раздевалке, туго перевязывая конёк. Что-то подобное она проходила, но только вот тогда она видела куда больше, и было куда больнее в сердце. Ещё лучше она знала, что нужно было снять её, чтобы не мучаться и не подвергать опасности, но она не смогла посмотреть Алине в глаза и сказать это прямо. Так же как не смогла больше года назад.  — Алин, ты сильная и волевая, всегда помни, что ты — чемпионка. И что ты выходишь представлять свою страну. Удачи, — Этери выдохнула это ей прямо в лицо, забывая на секунду, что говорит не с той чемпионкой, которая всегда нуждалась в этом контакте — рука об руку, глаза в глаза и дыхание в унисон. Загитова была другой. Она тихо поплелась на середину арены и выдохнула уже сама, а в глазах её бился не страх, а пустота и сумбур. Было так больно, что Этери не смогла защитить юную девочку, которая ей доверилась, не смогла её спасти от погружения в хаос. Так тяжело от пронизывающего поиска поддержки во взгляде Загитовой, что тело внезапно пронзил ток. Лутц-риттбергер и аксель вышли неожиданно прекрасными. Но Кристины там не было, потому что была Алина. И Глейхенгауз смотрел на девочку с такой гордостью, казалось, с какой Этери смотрела на другую девочку год назад. Он похлопал её по спине, нехотя отрывая взгляд ото льда, и тренер улыбнулась. Его неестественная любовь виделась всё чётче. Только смысл терялся в криках и аплодисментах. Алина, конечно, справилась. Её внутренний стержень помог, но надолго ли его хватило бы? Недокрут на каскаде виделся чётко, отчего 75,00 горели на табло страшным кроваво-красным цветом. Столько работы, мыслей стали призраками. Программа стала роковой:  — Ты молодец, — слышался тихий шёпот Глейхенгауза. Этери даже не смотрела в его сторону. Ей было противно думать, что она была похоже на него когда-то давно, когда рядом было её спасение. Её семья. Телефон звякнул очередным уведомлением из инстаграма, где чётко виднелось имя, от которого в душе всё переворачивалось. Смотреть она не стала, и, схватив наушники, просто уткнулась взглядом в лёд. В отель через час они ехали в абсолютной тишине, которую прерывал только звук, доносящийся до её наушников. Стало страшно, как быстро течёт время. Ещё недавно они шли по ночной Москве с Женей после первого её крупного старта в сезоне в обнимку и долго-долго целовались, перед тем, как отпустить друг друга. А потом писали. Много откровенного и сокровенного. Теперь она ехала по Минску с Алиной, Даней и Сергеем в полном одиночестве, смотря в небольшое окно автобуса. С молчаливым телефоном: запретила звонить и поздравлять. С чем, если ещё произвольная?  — Мне очень страшно, Даниил Маркович, — отвечает фигуристка где-то совсем рядом. Неожиданно было слышать что-то подобное от олимпийской чемпионки, некогда самой сильной и бесстрашной в мире. Но сколько раз можно перейти эту черту страха, чтобы не потерять себя? Этери, конечно, страшно тоже. Что Алина сломается, не сможет, не оправдает надежды. Что все труды пойдут насмарку из-за живущего под кожей страха и пустоты в её и Алинином сердцах. Но ещё страшнее, что сломается она сама. Ведь потрепанный, но смелый корабль Алины Загитовой может двигаться по волнам успешности, а старый, но держащийся корабль Этери — вряд ли.

***

В номере тяжело дышалось. Сухой воздух от старых батарей душил почти у самой груди горячей волной, подкрадывался к слизистой глаз, раздирая её до слёз. А у Этери чёртов макияж в такой сухости никак не хотел сходить с лица, словно прирос туда своими тернистыми когтями. В этой душной комнате даже её любимые духи с запахом колокольчиков не спасали от боли и страха. Женя в таких комнатах целовала её как-то по-особенному прохладно, спасая от жары и сухости. Но Жени не было, был Даня:  — Жарко, согласись, — прокричал Глейхенгауз, подходя к женщине со спины.   Она согласилась, чтобы он пришёл в этот раз, потому что было чертовски страшно: остаться одной. После короткой было противно смотреть на его краткую улыбку и объятия, которые он дарил только для Алины. Но она держалась, потому что те моменты были важны для девочки. Это даже походило на ревность, но ревновать она не умела никого, кроме как Женю, естественно. С той всегда было тяжело, казалось на неё смотрели все. Её могли увезти все. У неё всегда был принцип в жизни: если человек с ней, то принадлежит он только ей. Стоит сделать шаг влево — провалишься в дыру, у которой не существует концов. И страдать будешь как положено: прохождение семи кругов ада, если для тебя отдельный не изобретут. В итоге она ушла сама без спросу, сломав всё, словно она была Кристиной, а Этери — Призраком в том самом проклятом мюзикле, что они так увлечённо смотрели одним вечером и плакали. — Я всегда буду делать так, чтобы ты была счастлива. Если бы мы были там, я бы умерла только ради того, чтобы ты была счастлива, — Женя шептала ей это прямо в ключицу и рыдала. И Этери рыдала. Горько целуя Женю в лицо и обнимая, чтобы она никогда не смела больше думать о таком, потому что Этери её любила. Всей душой, всем сердцем и никогда бы не смогла быть счастлива без неё.  — Да, жарко, — шепнула Тутберидзе в ответ, отвлекаясь от воспоминаний. Губы Глейхенгауза тут же заскользили по её шее, наверняка оставляя следы. Его щетина колола кожу. Его руки, казалось, были везде. Он был везде. Этери не понимала, как он схватил её за свитер и толкнул на кровать, проходясь поцелуями по животу. Она никогда не понимала его самого и его странных хаотичных желаний. Но ей было всё равно, сейчас были только его грубые руки у неё на груди, которые вжимались в неё, словно в спасательный круг. Она чувствовала, как чужая горячая кожа соприкасалась с её, чувствовала, как он проходился пальцами по позвонкам и маленьким шрамам от стекла. А потом он коснулся её губ своими шершавыми, и в голове Этери моментально возникла Женя, та красивая, с красным румянцем и осторожными движениями. Она вспомнила все то забытое, что копилось в ней столько месяцев, и услышала в голове песню, которая ещё недавно играла на ледовой арене: Думай обо мне, думай обо мне с нежностью, Когда мы расстанемся. Даня стянул с неё свитер и провёл рукой по оголенному плоскому животу, спускаясь губами от шеи всё ниже и ниже. Его руки касались ширинки джинс. Но Этери жёстким ударом отодвинула их оттуда. Ей хотелось больше чувственности, жизни, воспоминаний, которых с каждым его прикосновением становилось всё больше. Вспоминай меня время от времени. Пожалуйста, обещай, что будешь пытаться. Он вернулся поцелуями к груди и прижал женщину к матрасу так сильно, что, казалось, доски кровати вот-вот сломаются под его напором. Его поцелуи становились всё ненасытнее и грубее. Он высасывал из Этери энергию, а не дарил, но ей не хватало чьей-то близости так сильно, что она готова была сама проявить инициативу, но. Это означало проиграть, предать Женю. А Этери Тутберидзе не проигрывала. Его рука предательски заскользила по груди и сжала одну через ткань без её ведома под его напором. Она просто сдалась. Когда ты поймешь, что Хочешь забрать свое сердце и быть свободным. Тутберидзе со всей силы оттолкнула нависающего Даню и расстегнула лифчик, выпуская наружу чувствительную грудь. Ей хотелось, чтобы он увидел, как красиво её тело. Почувствовал, насколько сладкой была её обнаженная кожа. Ей необходимо было, чтобы кто-то снова сказал, какая она особенная и неповторимая. Чтобы кто-то снова смог сыграть на ней, как на музыкальном инструменте. В след за лифчиком полетели джинсы, в которых стало совсем жарко и влажно от желания. Она не могла позволить, чтобы грубые руки Дани сорвали их с петель. Она должна была сама, потому что так всегда любила Женька: видеть в ней сильную женщину, которая была мягкой и родной только в её постели. Женщина прикоснулась к его рубашке, почти нарочито-спокойно расстегивая каждую пуговицу:  — Ты очень горячая, — шепнул он, когда руки Этери дошли до его брюк. От его слов снова затошнило. Глейхенгауз впился в её шею, оставляя широкий засос. Хотелось, чтобы он заткнулся. Хоть на секунду потерял дар речи и просто продолжал делать всё тоже. Если когда-нибудь у тебя будет время, Подумай обо мне. Он сорвал с себя оставшуюся одежду и, буквально одним рывком расправившись с лежащим на тумбочке презервативом, вошёл в неё, слегка отодвинув мешающую ткань. Этери просто закрыла глаза, как только он нашёл удобную позу. Смотреть на то, как его тело двигается в унисон звучащей в голове мелодии было невыносимо. Он двигался быстро, неаккуратно выводя свой член в полную длину и вводя его обратно. Казалось, это не закончится никогда, но с последним толчком он издал животный рёв, и Этери почувствовала, как на неё тоже наступает волна наслаждения. Она застонала «Женя» прямо в его шею, но он этого уже не слышал. Ночью она лежала почти без движения и думала долго-долго, слушая дыхание Дани под боком. От Глейхенгауза хотелось отмыться, от его поцелуев, от желания почувствовать его в себе. От того, как она своими руками вынула его достоинство и закончила начатое. Было ли её желание предательством? Чувствовала ли Женя там за океаном предательские уколы, как она — Этери? Она заходила в инстаграм каждую неделю, чтобы просто знать, чем живёт её любимая девочка, её любимая Женька. И сегодня был тот самый день, когда хотелось больше всего просто посмотреть на Женю, такую родную и далёкую. Провести по её губам на экране пальцем, пожелать хорошего утра и удачной тренировки. А ещё больше хотелось посмотреть на молочную кожу между топом и облегающими леггинсами и представить, как она касается своим длинными пальцами её и оставляет там грубый засос. Этери пролистала ленту до третьего августа и увидела то фото, которое открывала, когда горло сдавливали горячие воспоминания. Просто чтобы расслабиться. Она всегда возбуждалась от оголённых тонких ног Жени, когда её выпуклые острые колени приятно впивались в ладонь. На тренировках они всегда были в леггинсах, но дома Медведева позволяла себе щеголять в коротких до неприличия шортах, специально, чтобы Этери не сдержалась. Рука опустилась на грудь, сжав её со всей силы, чтобы до боли, до ссадин. Этери обхватила затвердевший от напора сосок и откинула голову.  — Женя, — женщина тихо застонала, чтобы не разбудить лежащего рядом Даню, смотря в шоколадные глаза на экране. Казалось, что её окружает запах вина и пионов. Обожаемый запах любимой женщины, который вызывал по всему телу мурашки. Обдавал жаркой волной, что собиралась внизу огромным комом удовольствия.  — Ты так прекрасна, когда касаешься себя, — вдруг пронеслось в голове воспоминание о временах соревнований в разных частях мира. От него по телу проступила испарина. Тутберидзе чертовски хотела снова ощутить этот тихий сексуальный голос хотя бы через камеру. Хотела ощутить, как она по личной просьбе Этери называет своего тренера «моя девочка». Рука продвинулась от груди дальше, касаясь внутренней стороны бедра. Пальцы повязли в сладости. Она чертовски сильно хотела Женю. Возбуждение нарастало с каждой секундой. Тутберидзе вдруг представила, словно её касался язык Медведевой, она медленно слизывает жидкость, а потом её пальцы. Толчок. Женя стонет «Этери» прямо в ухо. Ещё один. Этери еле сдерживается, чтобы не закричать от нарастающего удовольствия. Третий. Ей кажется, мир тонет в Женином взгядe, жестах, словах. Она откидывается на подушку и хаотично продолжает двигаться, чтобы продлить секунды удовольствия. И не выдерживая, выдыхает в воздух «Блять», когда имя Женя заполняет мысли и лёгкие. Телефон отправляется в сторону, и она, наконец, засыпает. Абсолютно счастливой, думая, что совсем скоро наступит новый день, который принесёт сотню воспоминаний о её любимой Жене. От которых, на самом деле, уже хотелось давным-давно избавиться.