ცხოვრება იქმნება წლების განმავლობაში და შემდეგ შეგროვებული ფრაგმენტები
Жизнь создаётся годами, а потом собирается по осколкам
Этери дотронулась подушечками пальцев до волос и аккуратно провела по ним, ловя себя на мысли, что последний раз красилась слишком давно. Последнее предложение своего письма-крика-души было дописано и сохранено. И убрано в дальний ящик.
— Этери, не делай этого. Даже, если выложишь, всё равно никто и ничего не поймёт.
Она была согласна с Даней в какой-то степени. Её жизнь никого не касалась, даже тех, кто имел в ней не последнюю роль, но выкладывать и вообще писать его — был секундный порыв, совладать с которым она не могла. Оно писалось не для кого-то, а для себя. Чтобы все чувства, которые переполняли внутри, были выложены в плохо написанные строки. Чтобы, когда читаешь их, хотя бы на секунду кожей ощущать чужую боль и помогать другому, пропустив её через себя.
Ей нужно было высказаться. Но высказываться было некому. Слёз она уже не ощущала, как раньше, и плакать не хотелось, но вывернуть душу — с удовольствием. Ведь там лишь пустота с выходящей наружу болью.
Что она делала сейчас здесь, в Сайтаме, в своём маленьком уютном номере — была загадка не только для неё. Даня вообще от удивления даже проматерился, но быстро забрал свои слова обратно. Предложить ей остаться на время показательных — дело принципа и вежливости. Но он не ожидал, что Этери согласится.
Она не ходила смотреть. Попросила остаться в номере. Там делать нечего было — все равно показательные своих девочек она видела и знала, а
чужих — её даже не волновало. Смотреть в любом случае было нечего. Так она думала.
Этери нужен был свежий воздух. Чтобы пыль и жеманство перестали сдавливать лёгкие. Её клаустрофобия развилась до безгранных пределов, и она уже успела пожалеть, что вообще осталась в этом аду, где и места ей не было.
Дома тоже его не было. Ждала только Диана, которая постоянно была в своих делах и тренировках, и Данины букеты, которые было жаль выкинуть.
У неё была полнейшая пустота внутри после этого письма. Будто бы кто-то просто выключил свет. Как когда-то у Жени после Олимпиады. Она сказала, что это были не слезы, а «выплеск эмоций, которых не осталось». Но Этери понимала, что остались. Это были последние её чувства. Когда они возвращались домой, Этери смотрела в её глаза и видела одну лишь пустоту. Именно такой взгляд смотрел на неё за зеркальной гладью.
В коридоре было слишком тихо, чтобы называться отелем. Поэтому взявшийся из ниоткуда звук словно лезвием разрезал эту тишину:
— Ахахахах, — смех словно пробрался под кожу, лёд вдруг расколился до сотни градусов. На секунду показалось, будто что-то склеилось, и Этери не могла сдержать улыбку. Она в любой части мира узнала бы, кто шёл совсем рядом. — Ты дурак!
Её английский приходилось слышать часто. На каждом соревновании, где девушка одерживала победу, слышался не самый хороший акцент, но всё равно самый родной. Потому что он был особенным, ведь многому Этери научила Медведеву сама.
Две фигуры показались из-за угла: Женя, идящая под ручку с Джейсоном Брауном. Они улыбались и смеялись, но только сейчас Этери заметила, что не как обычно. Один раз Женя позвонила Этери где-то в декабре семнадцатого, сказала приехать. Она тогда очень испугалась, а, оказалось, Женя сидела и пила вино. Второй раз в своей жизни. И смеялась также заразительно.
У неё стиснулась челюсть, сзади себя она сжала кулаки, направляя свой раздражительный взгляд на Женю, которая лишь и могла, что держаться за Брауна, чтобы не упасть.
Она не ревновала. Не могла спустя год чувствовать, что их нить всё такая же крепкая. Да и прав она не имела. Пусть часть её души жила в ней, влезать в её другую часть больше не было ни смысла, ни шанса. Так было удобно думать, когда они были за сотни километров. Приемлемо, когда она слушала Орсера и кивала его жестами.
Но убедить себя в этом, когда она была в двух шагах совсем беззащитная, было чертовски сложно:
— Медведева, ты что, бухая? — Женин смех хотя бы на какое-то время прекратился, и сладкая парочка подняла на неё удивлённый взгляд. Джейсон — потому что не понимал, что она сказала, Женя — потому что знала, кто. И знала, что сказала.
Этери любила быть жёсткой. Особенно, когда дело касалось близких. Убедить себя, что она не близкий человек, не получалось совсем.
— Ахахаха, а вам-то какое дело, Этери Георгиевна? — последнее слово она словно выплюнула и снова отвернулась. Глаза наполнялись кровью.
— Сезон закончился, бухать можно, да?
Женщина почувствовала, как в душе поднялся чёрный неприятный ком из боли, ненависти и пародоксальной любви. Потому что за Женю было страшно. Она ведь не Этери, которая вела далеко не здоровый образ жизни и не могла выпить даже лишнего бокала вина.
— Не ваше дело. Джейс, пошли, — они аккуратно начали разворачиваться в другую сторону, чтобы ничего не снести с пути, как Этери поняла, что не может этого больше терпеть. Она не думала. Снова не думала. У неё это плохо получалось, когда дело касалось Жени. Она просто в три шага догнала их, схватила девушку за руку и потащила в номер. Внутри пробежали тысячи мурашек, но туман в голове мешал чувствовать и ощущать.
Женя чуть ли не влетела в кровать, стоящую у окна, в последний момент выставив перед собой руки. Этери видела, что выпила она даже больше, чем в прошлый раз. Глаза были затуманены, а сил в организме совсем не было. Она видела, как она закрыла от опустошения глаза и присела на кровать. Даже не пытаясь сопротивляться.
— Этому вас Брайан учит в своей Канаде? Такие у него методы тренировок?
Она молчала, придерживаясь за кровать и опустив взгляд.
— Что ты хотела? Когда до тебя, наконец, дойдёт, что мы больше не вместе, а? — слова ранили. Она изнутри почувствовала, как всё то, что успело расстаять, вмиг снова затвердело, расцарапав всё изнутри…
Это было слишком больно. Больнее, чем её уход, больнее, чем все эти ненавистные взгляды. У неё сейчас словно вырвали из груди часть Жени голыми руками. Она не соображала, не хотела и не принимала. Потому что любила. И сколько бы она не противилась, глубоко внутри всё ещё жило это чувство, о котором, как показалось до этой грёбаной секунды, она забыла.
Она не соображала. Словно она сейчас выпила всё, что было в баре, и не контролировала себя. Она не могла себя сдерживать, потому что жила частью души, которую отдала её девочка, не умея пользоваться второй частью: своей жизнью.
И только поэтому она схватила её за руку так грубо, что услышала, как Женя прошипела от боли, именно поэтому она посмотрела в её немного испуганные глаза, которые начинали чернеть при её взгляде, именно поэтому она дёрнула её на себя и так жадно впилась в губы. Именно поэтому она растворилась в ней в этот самый момент, который длился вечность.
Ей хватило пары секунд, чтобы вернуть себе всё то, что она, казалось, успела выкинуть и забыть. Она нехотя отстранилась, заглядывая во всё ещё те же чёрные от желания глаза, будто спрашивая разрешения. Её теория про «забыла и отпустила» рухнула.
И Женя сдалась под её напором. Сдалась её любви. И Этери прекрасно знала почему. Сложно воевать с самой собой. Она знала, как это трудно, ведь успела через всё это пройти.
Женька впилась в губы первой. Преодолела тот шаг, которого всегда боялась. Она целовала так по-родному, что Этери забыла такое имя, как «Даня». Оно растворилось в горячем воздухе, где обеим было трудно дышать и совладать с собой.
Её руки были везде. Этери сквозь поцелуи пропустила небольшую улыбку, сама не понимая, с чего такая радость, когда она снова не могла совладать с собой. Только обратной дороги нет: иначе она задохнётся без своей Жени.
Брюнетка молча стянула с бывшего тренера майку, и, естественно, противиться никто не стал. Руки Женьки снова разминались перед тем, как попробовать старую забытую схему любимого тела. Она всегда говорила, что секс с Этери, словно игра на музыкальном инструменте.
Женщина поддавалась движения, но незаметно справилась с застёжкой платья Жени, откинув его совсем в неизвестное место. Оно было слишком сексуальным, слишком заводящим. Казалось странным, что Женю не взяли прямо в глупом баре отеля, где она напивалась в компании новых друзей.
Женщина почувствовала первый укол ревности, чертовски сильный и отрезвляющий. Словно ведро холодной воды. И резко выдохнула все неприличные слова в шею.
Она толкнула бывшую ученицу на кровать и молча навалилась всем телом сверху, практически не прекращая поцелуй. Она не позволяла собственнице Жене быть сверху, потому что это было её время наслаждаться. За всё то время, что она не могла касаться этой кожи и вдыхать её запах.
Но они обе молчали, потому что были обижены, по крайней мере, Этери. Но так нуждались друг в друге, что не могли сдержать недовольного стона, когда пришлось оторвать губы, чтобы не задохнуться. Это походило на бред, но никто не спорил, ведь они всегда были две повёрнутые друг на друге. Может, это когда-то слепило из них одно целое — их тараканы?
Этери целовала каждый сантиметр кожи, спускаясь всё ниже и ниже, и старалась не кончить от одних лишь Жениных сдержанных стонов, которые продолжали предательски вырываться из её груди.
Этери не хотела думать, что воспользовалась её состоянием. Она мало думала. Много чувствовала. Внутри горело желание и потухать не собиралось. Хотелось раствориться в её объятиях и поцелуях, не думать ни о чём. Хотелось жить ею, ведь без неё — это была не жизнь.
Этери так нуждалась в её тепле ещё четыре месяца назад, когда думала лишь о том, как сохранить свою жизнь ради дочери, ведь смерть — она словно манила её. Всех близких, за исключением братьев и сестёр, она уже потеряла, а другого смысла, кроме Дианы, и не было. Знала ведь, что никому толком не нужна, если не нужна жизни. Если не нужна второй части своей жизни.
Она дошла до бёдер и не смогла сдержать желания пометить свою территорию, потому что она была её. Навсегда, на всю жизнь. Даже если пила и спала с другими.
Когда язык добрался до клитора, Женя чуть ли не подпрыгнула, стискивая зубы и держась обеими руками за простынь. Этери снова улыбнулась, забыв, когда делала это последний раз столько раз подряд. Она играла на Жене своим языком бессознательно, зная, куда двигаться. Просто потому что Женя была её. Вечером, ночью, сейчас. Всегда.
Женя стонала уже громче, но все равно не в полную силу. Будто обида перекрывала горло.
Когда внутрь Медведевой вошли сразу два пальцы, от неожиданности она забыла включить свою гордость, и из груди вырвался стон, от которого по телу прошлись мурашки. Этери делала всё очень быстро, она в тот вечер забыла, что такое слово «нежность» и не собиралась вспоминать, потому что на такие подвиги не была способна.
Потом Тутберидзе добавила третий палец, и сделала несколько резких толчков, чувствуя Женя уже начинала двигаться в такт действиям. Девушка извивалась, но молчала, поэтому Этери все равно продолжала улыбаться, ведь все ещё узнавала в этой взрослой гордой девочке свою Женю в кляре.
Всё произошло слишком быстро. Жидкость разлилась по пальцам Этери, и она показательно её слизала с пальцев, наблюдая за Женей, которая пыталась отдышаться. Как только дыхание пришло в норму, она нащупала под собой одеяло, стянула вниз и накрыла себя, поворачиваясь на бок.
Этери уже хотела по привычке начать возмущаться из-за наглости своей бывшей подопечной. Но вдруг вспомнила как Женя извивалась под её руками, и это было так правильно, что она кончила тут же, смотря на мирно сопящее лицо напротив. От неё она не стала требовать слов или прикосновений, ведь это и было то самое начало конца, который она отыскала среди тысячи верёвочек в мае, а сейчас — словно отпустила.
Для неё уже не было конца. Впереди себя она видела лишь еле заметный свет, который словно означал: «Да, Этери, это твоя дорога в светлое будущее».
***
Утром голова предательски болела, Этери приоткрыла глаза, чтобы убедиться, что на улице всё ещё ночь, но моментально опешила. Сон в секунду прошёл, Тутберидзе снова оглянулась. Жени не было нигде.
Она была уверена, что все это был не сон, потому что руки до сих пор горели от прикосновения к нежной и родной коже, а губы всё ещё ощущали знакомый вишнёвый блеск с винным привкусом.
Ей на секунду показалось, что она смогла всё вернуть на своё место своими прикосновениями. Вот только Женя, видимо, была против.
Глаза привыкли к темноте, и Этери увидела что-то незнакомое на тумбочке. Выбралась из-под одеяла и включила светильник. На поверхности столика лежала коробка конфет, её любимых конфет, и записка.
Снова искренняя улыбка. Она по ней так соскучилась. Соскучилась по такому чувству, как «радость». Но стоило ей в спешке развернуть короткую бумажку и начать читать, внутри образовался уже более знакомый ком от боли, чем от радости. Слова плыли перед глазами, не давая в сотый раз вникнуть в содержание. Этери ещё раз прошлась взглядом, убеждаясь, что это не её кошмар и что это действительно Женин почерк:
«
Этери, это неправильно. Тебя больше нет в моей жизни. Не строй иллюзий. И, пожалуйста, запомни, всё это — одна ошибка. Прости…».
Она рвёт. Рвёт на сотни мелких кусочков. Они летят во все стороны, но воссоединиться уже не смогут. И они уже никогда не смогут воссоединить их осколки. Которые они собирали всё это время в один огромный пазл.
Женя понимала, что было. Помнила о том, что произошло. Значит, она осознавала тогда, что происходило. Значит, разум был с ней, и, значит, она была с ней. Что это не было помутнение рассудка: она действительно целовала её, трогала её кожу и зарывалась в её волосах. И что она действительно тогда этого хотела.
Она рвала и рвала, пока бумага перестала поддаваться. Кусочки разлетелись повсюду. Этери в ту же секунду сквозь слёзы отыскала свой телефон, быстро зашла в заметки, скопировала текст, нашла подходящую фотографию, добавила от себя небольшую подпись и нажала «выложить». Вокруг всё терялось в её обиде. Внутри всё мешалось в одну кучу и превращалась в огромный снежный ком, который она делала в течение года, хранила в себе, а сейчас отпустила.
У неё не было в голове мыслей. Она смотрела в пустоту, в которой пыталась увидеть правильный и здравый смысл, вот только не видела. Не понимала, почему ей врала Медведева, не понимала, почему она врала себе, понимала лишь одно: стоило наконец-то во что-то поверить, как тебе сразу дали возможность понять, что это всё очередная ложь. Что жизнь — это ложь. И война — это ложь.
